Аля Воронкова

Наташа Ростова

1
Завален охапками долгого снега
Ручей среди стылых камней,
А девочка в платье ушедшего века
Бежит со страницы ко мне,
Светла и наивна, как первая вера
Души в золотую любовь.
…А золото солнца (какая потеря!)
Швыряет декабрь в ятовь*,
Где красные рыбы ведут хороводы,
Где жёлтый придонный песок
Царапает тушу дубовой колоды.
…Царапает ручка листок
Бумаги с пометой «из Ясной Поляны»,
И стынет заваренный чай.
…Не ведала горя, не знала изъяна,
Не слышала слова «прощай»
Она!

2
Пробежала по книге, смеясь.
При каждом прочтении… снова…
Он будет убит, твой сиятельный князь,
Наташа.
Наташа Ростова…
Почудилось? - Автору искренне жаль,
Что ты не целована в темя!
…А в жизни всегда побеждает печаль
И к чувствам несклонное время!
Но годы пройдут, а за ними века
(из книги не вычеркнуть слова!) -
Ты будешь, как прежде, чиста и легка,
Наташа.
Наташа Ростова…

*яма в реке

Аля Воронкова

Яблоко для Бунина

                  Маргарите Шушковой, с признательностью.

1
Рекою шампанское, губы бесстыжи
Поклонниц;
На вороте пятна помад.
…Зачем же в весёлом и тёплом Париже
Вам снова привиделся бабушкин сад*,
Где, няня, ворча, самовар кочегарит,
На камерном блюде распластан пирог,
Алеет развязанный бант на гитаре,
А яблоки россыпью жёлтой у ног -
Их сотни уже, но в траву то и дело
Срываются новые души с ветвей,
Как будто бы им дозревать надоело
В саду золотистом у тёмных аллей…

2
…А в вечном Париже не вечное счастье,
Здесь можно гостить, но не боле того,
Ведь даже меняя судьбу в одночасье,
Нельзя в одночасье отвергнуть богов!
Здесь всё в аромате ванильного крема,
Пресыщен, расслаблен и короток путь.
…Иван Алексеич, позвольте сквозь время
Антоновку позднюю Вам протянуть
Из сада, где ветер, с прохладой играя,
Ломает на лужицах временный лёд,
Где в мамины шали уткнулась борзая,
И няня Вас Ванечкой к чаю зовёт;
Куски пирога остывают на блюде,
Полуденный иней похож на слюду,
И яблоки - самые главные люди
Тем августом в Вашем последнем саду…

*воспоминания о саде в Озерках под Ельцом, саде его бабушки Анны Ивановны Чубаровой, прошли через многие произведения писателя.

Аля Воронкова

Кай

…не думай, Снежной Королеве,
Не так уж важно слово «вечность»
Она всегда строга и в гневе,
Но главный козырь - бессердечность…
Попробуй жить на белом свете
Сто лет да плюс ещё десятки…
Ах, Герда с Вороном, поверьте,
Она ведь тоже любит святки!
Бросая туфельки из окон,
Свечами к стёклам привечает
Кого-то, даже крутит локон,
И часто доброю бывает.
Тут подарила мне зайчонка:
«Возьми сиротку, места хватит…»
Я часто слышу, как девчонка,
Она рыдает на кровати…
И мне порой бывает больно,
Что ей никак не отогреться.
Всё ждёт, когда я добровольно
Уйду с живым – не мёртвым – сердцем…
А я, обнять её пытаясь,
Зову в наш дом, хотя там бедность…
Ей не корона и не зависть
Нужны – любовь и наша верность!
Пусть редок свет и птичьи стаи
В её краях!
Страшна картина!
Я знаю точно - не растает
Она у нашего камина.
Спеши же, Герда… Скоро святки
Пройдут… Она наденет туфли,
И всех погубит без оглядки,
Хотя глаза от слёз опухли…

*
Ах, Ханс*, плохой её не делай!
Подумай умной головой -
Пусть в дом войдёт не Королевой
Она, а мамкою живой…

Аля Воронкова

Фрекен Бок

                Маргарите Туровской, с нежностью...


1.
Некрасива, толста… ни семьи, ни приюта.
День и ночь с малышами чужими вожусь.
Не с кем торт поделить, выпить рюмочку «Брюта»,
А недавно ко мне обратились: «Бабусь!»
Платье в крупный горох, на седеющих косах
Так обманчиво рыжая краска легла…
Я ватрушки пеку и без всяких вопросов
Малыша к чаепитью зову из угла…
Что, Малыш, и тебе в этом мире несладко,
Нет друзей, лишь игрушек пустые глаза.
Ну, скорее беги к старой тёплой кроватке -
Пусть тебя перед сном поцелует звезда…
Завтра утром с тобой отодвинем все шторы
В ожиданье - пропеллер опять зажужжит!
Если да, то сверну в ванной душ… или горы,
Вспоминая из детства сто милых молитв!

2.
Все мужчины на свете лгуны, но не этот
Человечек с большой и весёлой душой!
...Осторожней лети, там полно всяких веток,
Да и ты – со вчера – ещё очень «больной».
Ждут тебя, как всегда, преогромная банка
Золотого варенья с наклейкой "Айва",
И Матильда в жабо из лилового банта,
И, конечно, Малыш…
И чуть-чуточку я…

3.
Лето в самом зените, летят одуванчики,
Я смотрю в облака, не куда-нибудь вниз!
…Все мужчины на свете лгуны и обманщики,
Ты один обещал, что вернёшься…
Вернись!

Аля Воронкова

Анна-Марина

Над тобой ничего, над Ахматовой крест,
Но ведёт к вам двоим указующий перст
Сквозь подтаявший снег и елабужский звон…
Говорят, там не вещ, но целителен сон,
А ещё, там всегда можно быть молодой
И никто не желает дороги домой…
Можно запросто даже врагов приобнять
И припомнить, как трогала клавиши мать,
Даже деток любить и собою владеть,
И уже никогда и ничем не болеть…
Только просите вы ваши книги открыть -
Со стихами своими хотите побыть,
Полетав с вороньём над погостом с утра,
Пожелать хоть кому-то любви и добра…

…Я хочу вам сказать без наигранной скромности -
Обе любитесь вы на Руси, обе помнитесь…

Аля Воронкова

Анна-Марина

Над тобой ничего, над Ахматовой крест,
Но ведёт к вам двоим указующий перст
Сквозь подтаявший снег и елабужский звон…
Говорят, там не вещ, но целителен сон,
А ещё, там всегда можно быть молодой
И никто не желает дороги домой…
Можно запросто даже врагов приобнять
И припомнить, как трогала клавиши мать,
Даже деток любить и собою владеть,
И уже никогда и ничем не болеть…
Только просите вы ваши книги открыть -
Со стихами своими хотите побыть,
Полетав с вороньём над погостом с утра,
Пожелать хоть кому-то любви и добра…

…Я хочу вам сказать без наигранной скромности -
Обе любитесь вы на Руси, обе помнитесь…

Мари Полякова

Степь. Ночная гроза

           По мотивам 7й главы
           повести А.П.Чехова «Степь»

На степь ночную пролилась тоска.
Луна взошла, багровая и хмурая,
Боками нервно вздрогнула каурая
От ярких бликов молний с высока.
Как душно! Даль мутней и гуще мгла,
Ворчание глухое где-то слышно,
Так, словно кто-то зашагал по крышам.
Как фосфор, сверху вспышка потекла
И осветила дальний край небес,
Откуда разлохмаченная туча
Неотвратимо, страшно, неминуче
Ползла, давя собою всё окрест.
И раскололось небо пополам!
И, рыкнув, прокатился гром сердито,
Вдруг чернота дыхнула ртом раскрытым,
Огонь выплевывая тут и там.
Вот-вот, казалось, хлынет дождь стеной!
Но ветер гнал пока траву со свистом,
Разбрасывал чертополох и листья
Под грязной запыленною луной.
Стих ветер. Снова гром и молний цепь,
И плюхнуло тяжелой каплей первой...
В потоке вод и между вспышек нервных
Плыла, ослепнув и оглохнув, степь.

Геннадий Кацов

Последняя дуэль русской литературы

22 ноября 1909 года на берегу Черной речки состоялась дуэль Волошина и Гумилева

1.
Ее таинственный и от рожденья присно
Из телефонной трубки голос серебристый
(Как дух горы, в чьем позабытом мифе никель)
Мужское тело, что в душе –- наивный странник,
Протравит страстью, в результате сделав крайним.
De mortuis, хоть, aut bene, aut nihil*.

Под крышей, в студии театра Мариинки
«Орфей» от Глюка, словно снизу шли поминки,
Был узнаваем, ибо Федор пел Иваныч.
«Вам, недостойному, досталась Черубина
Де Габриак! Вы мразь, презренная скотина!» –-
Скандал костром смертельным разгорался на ночь.

И окружающие, как бы ни хотели,
Но понимали, что катилось все к дуэли
Для двух поэтов «Аполлона», к оплеухе:
И звук пощечины, и сразу лопнет кожа
Диагональю вдоль щеки, и вверх, о боже!,
От губ пойдет и разорвет за мочкой ухо.

Вскочили Анненский и Головин, Иванов
С Толстым столкнулся и обрушил звон стаканов,
Упавших на пол. .. Гумилев же смог собраться, –-
И отступив назад под хруст стекляных крошек,
Его дрожащий голос услыхал Волошин:
«На Черной речке приглашаю вас стреляться».

«На Черной» –- дежавю к той роковой развязке,
И если все пойдет по плану, в четкой связке
Нагрянет катарсис спустя почти столетье,
Ведь l’appetit vient en mangeant**, в известном смысле –-
В тот век Серебрянный, что не чурался мысли
В поэзии быть первым, как и был в балете.

Таков алаверды А.С., да и Дантесу:
Отдать и жизнь, и дар, и с верой в поэтессу
Де Габриак отправиться в Гиперборею,
Как Аполлон на колеснице в те же дали;
Но ход истории закручен по спирали,
Чтоб к фарсу, на очередном витке, теплее.

Итак, застряв в снегу в своем авто, ужасно
Опаздывая к поединку, видел ясно
Свою кончину Гумилев: от днища дула
Его последние мгновенья отлетают,
Как из дупла, и окружают темной стаей.
Но Гумилева смерть как раз в тот раз надула.

Его соперник, без пяти лежа во гробе,
Застрял с извозчиком в чудовищном сугробе,
А выбравшись пешком, оставил в нем калоши.
И ветер вербы гнул, и гимны пели смерчи,
Но без калош наш дуэлянт не примет смерти.
Тем паче, бивший только в «молоко» Волошин.

Лишь через час нашли калоши секунданты,
Да чудо-дворники, как крыльями у Данте,
Авто, лопатами махая, откопали.
Уже достали из футляров пистолеты,
Хотя пыжей не оказалось –- по приметам
В пока живой природе хуже не видали.

С пятнадцати шагов палить. И первый выстрел
Быть может и последним. Гимназистом
Еще был Гумилев в пари непобедимым.
От лютой ненависти бледен, как покойник,
Он целится в свою мишень –- теперь спокойно:
Она на мушке-вдох и выдох-вспышка. Мимо.

И в тишине в ответ курок столь сухо щелкнул,
Как будто дверь закрыл последний на защелку
Из уходящих из теперь пустого дома.
«Осечка, что за черт!» –- волошинская группа
Смотрела на стрелка потерянно и тупо,
А сам Волошин от волнения впал в кому.

«Еще за вами выстрел!» –- возопил соперник,
И за осечкой следом, что считалась первой,
Опять сухой щелчок. И вновь невыносимо,
Поскольку третий раз уже совсем убийство
И непристало дуэлянтам так вот биться,
Ведь в эпилоге –- не сраженье, а Цусима.

«Финита, господа! Пора поставить точку!
Коль пуле не пробить сегодня оболочку
И высший судия ни чьей не озабочен
Победой, разойдемся мирно по квартирам, –-
Решили секунданты, –- тренируйтесь в тирах».
Без дела быть теперь кладбищенским рабочим,

Без трупа всей литературе декадентской,
Без дуэлянтов, часто пьющих не по детски,
Без исторической, спустя столетье, встречи
Когда в живот, и в снег, и все не понарошку,
И перед смертью ждешь моченую морошку...
И «Черной речкой» ты в истории отмечен.

А так, verweile doch! Du bist so schen!*** –- что толку,
Коль ты смешон, оставшись в памяти потомков
С обидным прозвищем Калошин Вакс –- и в позе
Героя, снявшего в дальнейшем славы пенки,
Муж Анны, что звалась в девичестве Горенко,
Н.Гумилев, расстрелянный гораздо позже.

2.
Поэт, редактор и Маковского племянник
(И тоже Константин), то вдруг при всех помянет,
То шепчет перед сном: «Явись, о Черубина!»
Инфанта, поэтесса! В трубке голос томный
Читал стихи –- хватило б их на многотомник;
А эта строчка: «... я умру в степях чужбины», –-

Изящным почерком в письме, чей запах пряный
Духов неведомых перенесет в нирвану
В конверте, где печать с девизом «Vae victis!»****.
Письмо со страстью, по-французски в каждой строчке,
Плюс голос довели редактора до точки,
Преобразив, на языке Мольера, в victimе*****.

Сегодня вечером, в назначенное время,
За дверью голос победителем всех «Грэмми»
Раздался, а затем заверещали петли.
Маковский онемел, он ни живой, ни мертвый
Ждал бесконечно: завязав узлом-восьмеркой
Себя пространство, подвигало их на петтинг.

Сейчас ее увидит: губы, грудь и шею
И приближаясь, с каждым шагом хорошея,
Она коснется... (спазмы! Срочно дайте ношпу!)
Но что вошло и там торчит, в дверном проеме?
Тяжелый лоб, да ряд клыков в улыбке, –- кроме
Услады голоса, сплошная хромоножка.

Мистификации конец. Мгновенно сжалось
То чувство жаркое и победила жалость
К себе, наивному, и к ней, невоплощенной.
Ее таинственный и от рожденья присно
Из телефонной трубки голос серебристый
Звучал ему все так же, только непрощенным.

05.17.2013

*De mortuis aut bene, aut nihil (де мортуис аут бене аут нихиль, лат.) – о мертвых хорошее или ничего
** l’appetit vient en mangeant (ляпети вьян а манжан, фр.) – аппетит приходит во время еды
*** verweile doch! Du bist so schen! (фервайле дюх! Ду бист зо шён!, нем.) – остановись, мгновенье! ты прекрасно!
****Vae victis! (ваи виктис!, лат.) - Горе побежденным! Конверты от Черубины де Габриак, запечатанные черной сургучной печатью с девизом «Vae victis!», приходили в редакцию «Аполлона»
*****victimе (фр.) – жертва; живое существо, приносимое в жертву божеству