Геннадий Кацов

Последняя дуэль русской литературы

22 ноября 1909 года на берегу Черной речки состоялась дуэль Волошина и Гумилева

1.
Ее таинственный и от рожденья присно
Из телефонной трубки голос серебристый
(Как дух горы, в чьем позабытом мифе никель)
Мужское тело, что в душе –- наивный странник,
Протравит страстью, в результате сделав крайним.
De mortuis, хоть, aut bene, aut nihil*.

Под крышей, в студии театра Мариинки
«Орфей» от Глюка, словно снизу шли поминки,
Был узнаваем, ибо Федор пел Иваныч.
«Вам, недостойному, досталась Черубина
Де Габриак! Вы мразь, презренная скотина!» –-
Скандал костром смертельным разгорался на ночь.

И окружающие, как бы ни хотели,
Но понимали, что катилось все к дуэли
Для двух поэтов «Аполлона», к оплеухе:
И звук пощечины, и сразу лопнет кожа
Диагональю вдоль щеки, и вверх, о боже!,
От губ пойдет и разорвет за мочкой ухо.

Вскочили Анненский и Головин, Иванов
С Толстым столкнулся и обрушил звон стаканов,
Упавших на пол. .. Гумилев же смог собраться, –-
И отступив назад под хруст стекляных крошек,
Его дрожащий голос услыхал Волошин:
«На Черной речке приглашаю вас стреляться».

«На Черной» –- дежавю к той роковой развязке,
И если все пойдет по плану, в четкой связке
Нагрянет катарсис спустя почти столетье,
Ведь l’appetit vient en mangeant**, в известном смысле –-
В тот век Серебрянный, что не чурался мысли
В поэзии быть первым, как и был в балете.

Таков алаверды А.С., да и Дантесу:
Отдать и жизнь, и дар, и с верой в поэтессу
Де Габриак отправиться в Гиперборею,
Как Аполлон на колеснице в те же дали;
Но ход истории закручен по спирали,
Чтоб к фарсу, на очередном витке, теплее.

Итак, застряв в снегу в своем авто, ужасно
Опаздывая к поединку, видел ясно
Свою кончину Гумилев: от днища дула
Его последние мгновенья отлетают,
Как из дупла, и окружают темной стаей.
Но Гумилева смерть как раз в тот раз надула.

Его соперник, без пяти лежа во гробе,
Застрял с извозчиком в чудовищном сугробе,
А выбравшись пешком, оставил в нем калоши.
И ветер вербы гнул, и гимны пели смерчи,
Но без калош наш дуэлянт не примет смерти.
Тем паче, бивший только в «молоко» Волошин.

Лишь через час нашли калоши секунданты,
Да чудо-дворники, как крыльями у Данте,
Авто, лопатами махая, откопали.
Уже достали из футляров пистолеты,
Хотя пыжей не оказалось –- по приметам
В пока живой природе хуже не видали.

С пятнадцати шагов палить. И первый выстрел
Быть может и последним. Гимназистом
Еще был Гумилев в пари непобедимым.
От лютой ненависти бледен, как покойник,
Он целится в свою мишень –- теперь спокойно:
Она на мушке-вдох и выдох-вспышка. Мимо.

И в тишине в ответ курок столь сухо щелкнул,
Как будто дверь закрыл последний на защелку
Из уходящих из теперь пустого дома.
«Осечка, что за черт!» –- волошинская группа
Смотрела на стрелка потерянно и тупо,
А сам Волошин от волнения впал в кому.

«Еще за вами выстрел!» –- возопил соперник,
И за осечкой следом, что считалась первой,
Опять сухой щелчок. И вновь невыносимо,
Поскольку третий раз уже совсем убийство
И непристало дуэлянтам так вот биться,
Ведь в эпилоге –- не сраженье, а Цусима.

«Финита, господа! Пора поставить точку!
Коль пуле не пробить сегодня оболочку
И высший судия ни чьей не озабочен
Победой, разойдемся мирно по квартирам, –-
Решили секунданты, –- тренируйтесь в тирах».
Без дела быть теперь кладбищенским рабочим,

Без трупа всей литературе декадентской,
Без дуэлянтов, часто пьющих не по детски,
Без исторической, спустя столетье, встречи
Когда в живот, и в снег, и все не понарошку,
И перед смертью ждешь моченую морошку...
И «Черной речкой» ты в истории отмечен.

А так, verweile doch! Du bist so schen!*** –- что толку,
Коль ты смешон, оставшись в памяти потомков
С обидным прозвищем Калошин Вакс –- и в позе
Героя, снявшего в дальнейшем славы пенки,
Муж Анны, что звалась в девичестве Горенко,
Н.Гумилев, расстрелянный гораздо позже.

2.
Поэт, редактор и Маковского племянник
(И тоже Константин), то вдруг при всех помянет,
То шепчет перед сном: «Явись, о Черубина!»
Инфанта, поэтесса! В трубке голос томный
Читал стихи –- хватило б их на многотомник;
А эта строчка: «... я умру в степях чужбины», –-

Изящным почерком в письме, чей запах пряный
Духов неведомых перенесет в нирвану
В конверте, где печать с девизом «Vae victis!»****.
Письмо со страстью, по-французски в каждой строчке,
Плюс голос довели редактора до точки,
Преобразив, на языке Мольера, в victimе*****.

Сегодня вечером, в назначенное время,
За дверью голос победителем всех «Грэмми»
Раздался, а затем заверещали петли.
Маковский онемел, он ни живой, ни мертвый
Ждал бесконечно: завязав узлом-восьмеркой
Себя пространство, подвигало их на петтинг.

Сейчас ее увидит: губы, грудь и шею
И приближаясь, с каждым шагом хорошея,
Она коснется... (спазмы! Срочно дайте ношпу!)
Но что вошло и там торчит, в дверном проеме?
Тяжелый лоб, да ряд клыков в улыбке, –- кроме
Услады голоса, сплошная хромоножка.

Мистификации конец. Мгновенно сжалось
То чувство жаркое и победила жалость
К себе, наивному, и к ней, невоплощенной.
Ее таинственный и от рожденья присно
Из телефонной трубки голос серебристый
Звучал ему все так же, только непрощенным.

05.17.2013

*De mortuis aut bene, aut nihil (де мортуис аут бене аут нихиль, лат.) – о мертвых хорошее или ничего
** l’appetit vient en mangeant (ляпети вьян а манжан, фр.) – аппетит приходит во время еды
*** verweile doch! Du bist so schen! (фервайле дюх! Ду бист зо шён!, нем.) – остановись, мгновенье! ты прекрасно!
****Vae victis! (ваи виктис!, лат.) - Горе побежденным! Конверты от Черубины де Габриак, запечатанные черной сургучной печатью с девизом «Vae victis!», приходили в редакцию «Аполлона»
*****victimе (фр.) – жертва; живое существо, приносимое в жертву божеству