Гумилёв
«И клялись они Серпом и Молотом
Пред твоим страдальческим концом:
За предательство мы платим золотом,
А за песни платим мы свинцом».
А.Ахматова, 1921 г.
1.
В старинном парке вечер лунный,
Шумит листва, журчит вода,
А он идёт такой же юный,
Как в те далёкие года.
На чёрном бархате акаций
Блестят ночные фонари.
Ему сегодня – восемнадцать,
А скоро будет – двадцать три.
О, Господи, как мы похожи:
И жизнь одна, и цель одна.
Неужто выпадут мне тоже
Любовь, поэзия, война?
А может, это только снится,
И нет его, и нет меня?
Лишь пожелтевшие страницы
В мерцанье лунного огня.
2.
То ли время скользит по кругу,
То ли я не в своем кругу,
Только вновь ни врага, ни друга,
Лишь зима и дома в снегу.
Да в полоске ночного света,
В заколдованной полумгле,
Том расстрелянного поэта
Всё лежит на моем столе.
Кто он был в той далекой жизни:
Дворянин, офицер, герой,
Слишком верный своей отчизне,
Слишком гордый?.. И мне порой
Снова снится – залив бездонный,
Дымный берег чужой земли,
И кильватерною колонной
В бой идущие корабли.
Гром орудий и скрежет стали...
А потом – в пелене огня
Чья–то пуля из дальней дали,
Что сквозь годы летит в меня.
Видно, только она излечит
Всё, что сердцем не превозмочь.
Я встаю, я иду навстречу
В петербургскую злую ночь.
3.
Раненым зверем во тьму рвануться,
Чайкой растаять у финских скал...
Поздно! К минувшему не вернуться.
Гибельной ямы зовёт оскал.
Серые тучи по стылой тверди...
Вспышка, молитва, удар свинцом.
Тот, кто не раз улыбался смерти,
Ныне целует её лицо.
В это лицо он глядел с усмешкой
Средь абиссинских песков и там,
Где офицерской судьбой, как пешкой,
Время швыряло по всем фронтам.
Это лицо возникало часто
Над вереницей сырых ночей
В годы, когда укреплялась каста
Прежде невиданных палачей.
Вспышка. Молитва... В моей тетради
Буквы цветут лепестками роз,
И, в потускневшее небо глядя,
Снова и снова шепчу вопрос:
– Ну а теперь, когда осторожно
Время заносит твой гордый след,
Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?
4.
Я не помню обид,
Хоть прощения нет
Тем, кто вышел на свет
Ради чёрного дела.
Ведь и церковь стоит,
Где молился поэт,
Мой любимый поэт,
Накануне расстрела.
Ведь и память жива,
И не стёрты стихи,
А у старого рва
Больше залпы не грянут.
Но пустые слова
Так безбожно сухи,
Но порою трава
Снова мнится багряной.
_________________
* Автор портрета – V.Grinkiv (США).
* * *
Поэт и воин Империи
Пусть запалят костёр из книг,
Сломают волю, свет отнимут,
Но в ледяной последний миг
Твои стихи меня поднимут.
Пускай оставят на века
В глуши безлюдной и безводной,
Твоя звенящая строка
Мне станет нитью путеводной.
И если вдруг с опор и свай
Наш плоский мир во тьму сорвётся,
Твой заблудившийся трамвай
За мной вернётся.
Гумилёв. Колдовская ночь
То ли время скользит по кругу,
То ли я не в своем кругу,
Только вновь ни врага, ни друга,
Лишь зима и дома в снегу.
Да в полоске ночного света,
В заколдованной полумгле,
Том расстрелянного поэта
Всё лежит на моем столе.
Кто он был в той далёкой жизни:
Дворянин, офицер, герой,
Слишком верный своей отчизне,
Слишком гордый?.. И мне порой
Снова снится – залив бездонный,
Дымный берег чужой земли,
И кильватерною колонной
В бой идущие корабли.
Гром орудий и скрежет стали...
А потом – в пелене огня
Чья–то пуля из дальней дали,
Что сквозь годы летит в меня.
Видно, только она излечит
Всё, что сердцем не превозмочь.
Я встаю, я иду навстречу
В петербургскую злую ночь.
______________________
* Из цикла "Гумилёв": http://www.stihi.ru/2015/03/17/4509
Иллюстрация – фото Н.С.Гумилёва, 1907 г.
Гумилёв. В старинном парке
В старинном парке вечер лунный,
Шумит листва, журчит вода,
А он идёт такой же юный,
Как в те далёкие года.
На чёрном бархате акаций
Блестят ночные фонари.
Ему сегодня – восемнадцать,
А скоро будет – двадцать три.
О, Господи, как мы похожи:
И жизнь одна, и цель одна.
Неужто выпадут мне тоже
Любовь, поэзия, война?
А может, это только снится,
И нет его, и нет меня?
Лишь пожелтевшие страницы
В мерцанье лунного огня.
___________________
* Из цикла "Гумилёв": http://www.stihi.ru/2015/03/17/4509
Иллюстрация:
портрет Николая Гумилёва, автор – Аркадий Калмыков.
Гумилёв. Память
Я не помню обид,
Хоть прощения нет
Тем, кто вышел на свет
Ради чёрного дела.
Ведь и церковь стоит,
Где молился поэт,
Мой любимый поэт,
Накануне расстрела.
Ведь и память жива,
И не стёрты стихи,
А у старого рва
Больше залпы не грянут.
Но – пустые слова
Так безбожно сухи...
Но – порою трава
Снова мнится багряной...
_______________
* Из цикла "Гумилёв" http://www.stihi.ru/2015/03/17/4509
Фото – долина реки Лубья у станции Бернгардовка под Петербургом, предполагаемое место расстрела участников Таганцевского заговора в августе 1921 года. По другой версии – Гумилёва и с ним ещё
свыше шестидесяти человек чекисты убивали на Ржевском полигоне. Вопреки утверждениям нынешних либералов, заговор был серьёзным, а Гумилёв был убеждённым и решительным противником большевизма. Судить о серьёзности заговора можно уже хотя бы по тому факту, что до сих пор из 153–х томов таганцевского "Дела" для исследователей открыто только три.
Фрагмент моего интервью с петербургским писателем, историком, автором– исполнителем песен Борисом Александровичем Алмазовым "Мы были ближе к дореволюционной культуре ровно на полвека...":
– Вы считаетесь последователем Льва Николаевича Гумилёва, а с ним лично Вы были знакомы?
– Да, мы были знакомы, я ходил на его лекции. Но тогда я ещё не вполне представлял, какая это величина. Теперь–то все понимают, что он был гениальным ученым. Правда, Российская Академия Наук не дала ему академического звания, так вот за то её Бог и наказал: сейчас такое количество всяких академий появилось, куда чуть ли не бомжи вступают: Петровская академия, Академия связи, и так далее… Но это безобразие, я думаю, кончится. Потому что, академия должна быть одна – Российская Академия Наук, и всё. Вот членом её Лев Николаевич Гумилёв не был… Что для неё бо–о–льшой минус! Ведь даже, если всё, что сказал Гумилёв – чушь и ересь, всё равно – это говорил гений, гениальный во всём, в том числе и в заблуждениях, если это заблуждения. Опровергая даже заведомую ересь, можно науку далеко вперед двинуть. Но на самом деле то, что он сказал, пока опровержений не находит. Он своего просветления достиг таким страданием, каким его достигали только святые. Кроме того, он всегда был верующий, в последние годы жизни исполнял должность церковного старосты в храме иконы Владимирской Божией Матери.
– А к творчеству его отца, какое у Вас отношение?
– Я к Николаю Гумилёву как к человеку очень хорошо отношусь. Поэт он, безусловно, великий, но для русской литературы, по–моему, слишком изысканный. Везде у него чувствуется этакая крахмальная салфетка. Хотя он как чувствовал, так и жил. Ведь чем поэзия отличается от прозы? В прозе больше слов, там легче затаиться, спрятать свои подлинные чувства, а в поэзии – человек выворачивается наизнанку, и именно потому, что иначе он жить не может, – жизнь нараспашку! Ну, что делать, если у него были крахмальные манжеты и туго застегнутый воротничок? Вот он такой… Да и с гибелью его до сих пор много неясностей. Ведь Гумилёв писал про африканского жирафа, а в Африку–то ездил на деньги Военного министерства. И у меня глубочайшее убеждение, что расстреляли его не за то, что он поэт, а за то, что не смогли его перевербовать, поскольку он был ещё и разведчиком, и вероятно, очень хорошим. Тогда, в 20–е годы, шла перевербовка в советские спецслужбы бывших русских разведчиков, и многие не перевербовались. Вот «красный граф» Игнатьев – «Пятьдесят лет в строю, ни разу в бою» – он перевербовался, а Гумилёв – нет, и его убили.
– Лев Николаевич чтил память отца?
– Боготворил его! Лев Николаевич – сын своего отца, а не своей матери. Я вот Ахматову не люблю до сих пор. Она была плохая мать. И вообще женскую поэзию не люблю, – не бабское это дело стихи писать! Но быть похороненным Лев Николаевич хотел рядом с матерью, в Комарово. Так нет же! Волю его не выполнили, похоронили на Никольском кладбище в Александро–Невской Лавре.____________________________
Полный текст этого интервью можно прочитать в моём "Литературном дневнике"
Гумилёв. Расстрел
Раненым зверем во тьму рвануться,
Чайкой растаять у финских скал...
Поздно! К минувшему не вернуться.
Гибельной ямы зовёт оскал.
Серые тучи по стылой тверди...
Вспышка, молитва, удар свинцом.
Тот, кто не раз улыбался смерти,
Ныне целует её лицо.
В это лицо он глядел с усмешкой
Средь абиссинских песков и там,
Где офицерской судьбой, как пешкой,
Время швыряло по всем фронтам.
Это лицо возникало часто
Над вереницей сырых ночей
В годы, когда укреплялась каста
Прежде невиданных палачей.
Вспышка. Молитва... В моей тетради
Буквы цветут лепестками роз.
И, в потускневшее небо глядя,
Снова и снова шепчу вопрос:
– Ну, а теперь, когда осторожно
Время заносит твой гордый след,
Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?
__________________
* Из цикла "Гумилёв": http://www.stihi.ru/2015/03/17/4509
Расстрел в августе 1921–го крупнейшего поэта России
Н.С.Гумилёва для меня – незаживающая рана. Да и не только для меня, для многих, многих людей... На тюремных фотографиях, – каким–то чудом дошедших до нас, так как до сих пор 250 томов "Дела" о Таганцевском заговоре закрыты для исследователей, –
видны следы ударов на лице поэта. И не просто ударов. Судя по всему – это следы жестоких побоев, пыток. В то время коммунисты широко использовали помощь своих китайских товарищей, применявших изуверские методы на допросах. Самый простенький
китайский трюк назывался "снятие перчаток". Он описан в романе П.Н.Краснова "От Двуглавого Орла к красному знамени". Кисти рук подследственного опускались в бурлящий кипяток, и с них,как перчатки, снималась кожа.
Больно и страшно смотреть на кадры, снятые палачами, на изувеченное лицо любимого поэта... До сих пор эти снимки публиковались либо очень мелкими и плохо различимыми в деталях, либо – чаще всего! – их аккуратно ретушировали, видимо, из чекистской "деликатности". И вот – последнее фото Н.С.Гумилёва в относительно хорошем качестве.
Что вынес он за три недели чекистских допросов, знает только Бог. Но по отдельным воспоминаниям, случайным свидетельствам, известно, что перед смертью Николай Степанович не подарил палачам и тени страха. А ведь вместе с ним на расстрел вывели свыше шестидесяти человек в возрасте от 70 до 16 лет. Все – цвет петербургской интеллигенции...
Сейчас, когда всё чаще раздаются голоса людей, ностальгирующих по "славному советскому прошлому", когда коммунисты, собственно, и не уходившие от власти, проливают крокодиловы слёзы по доброму Ленину и мудрому Сталину, сейчас это предсмертное фото Гумилёва – зримое свидетельство того, куда, в какой очередной кровавый застенок, нео–большевики хотят завести Россию, русскую культуру, всех нас...
Подробный рассказ о последнем фото поэта можно прочесть, пройдя по следующей ссылке: http://erdes.livejournal.com/520827.html?page=1
или, если она не работает на этой странице, ссылку можно скопировать в Яндекс и вновь пройти по ней.
Комментариев нет:
Отправить комментарий