Владимир ЛЕОНОВИЧ

ТВАРДОВСКИЙ

А лиственница хороша
и на голову выше леса.
В ней шелковистая душа
и древесина как железо.
Бывает так: на море хвой
налягут ветры верховые,
и ломят корень становой,
и вырывают боковые.
Великолепный ствол простёрт:
всё погибает быстро –
или годами мается, растёт...
Какое дерево свалили!
…………………………..
За новомировским столом
Твардовский в голубой рубахе.
Всё пребывает - поделом –
в почтительном державном страхе.
Магнитофонная змея
прокручивается вхолостую...
Стучатся - входят. Это я
пришёл к нему. Я протестую.
Против чего? Против молвы:
Александр Трифонович, Вы
отреклись от Солженицына? Не понимаю...
Не понимаете? Отрёкся?
Куда молва - и ты туда?
И я о взгляд его ожёгся –
воскрес и умер от стыда.
Вдруг выцвели его глаза,
потом зрачки заполонили
пространство дышащее - за –
раздавшееся там, за ними.
И поминая вашу мать,
и багровея, как при флаге,
орёт Твардовский: вурдалаки!
Хрипит Твардовский: грязный тать!
Соратнички, секретари –
и с прахом дольним их мешает.
Свобода рвётся изнутри –
словарь великий воскресает –
славянская прямая речь –
                               родная,
                                     рваная,
                                          босая,
когда является Исайя
сквозь грудь разверстую протечь...
И ни-че-го не разумели
висящие вниз головой
запоминающие змеи
аппаратуры слуховой.
Он наплевал на их коварство,
он отвечал за их позор,
последний рыцарь государства,
и мученик, и фантазёр...
Непререкаемый генсек
той партии, которой нету,
за то сживаемый со свету
больной и старый человек...
Твардовский не был пощажён.
Своя - своих... Тишком, окольно...
Своя - своих... И он пошёл
навстречу своре - на рожон –
медлительно и добровольно.
…………………………………
За молчаливою рекой
в краю печали и мороза
не докричаться перевоза –
где перевозчик молодой?
Ни голоса из-за реки
и ни мосточка, ни жердинки.
В лице прозрачном - ни кровинки
и - дышащие те зрачки.
Я вижу мать и вижу сына
и гиблого народа тьму:
содвинулось - лицо - едино...
За что же мучиться ему?
Какой указ? Какая стать
народу гибнуть в месте диком?
Перед лицом же, перед ликом
замученных –
               не устоять.
Я убежал - смотреть не мог.
Овраг, захламленный лесок,
куда-то дальше, дальше, к полю –
упасть и выреветься вволю!

...И жизнь пройдёт, и смерть пройдёт,
и кто-то, взысканный утратой,
как Тёркин твой,
переплывёт на берег правый - и вперёд
путём поэзии проклятой!