Константин Фёдорович Ковалёв

Мой Лермонтов

Великий Лермонтов-поэт
Застрелен был во цвете лет,
А не убит был на дуэли.
Без секундантов он своих
Один был против тех троих,
Как обречённый при расстреле.

Похоже, был повален он
И подлым выстрелом сражён
В упор не в грудь, а в подреберье,
Свинец не из спины ушёл,
А под ключицею нашёл
Над грудью слева в вечность двери.

Заказчик был, конечно, царь,
Он принял жертву на алтарь,
Кровавый бог трусливой мести,
Он никогда не забывал,
Что юный гений написал:
«Погиб поэт, невольник чести…»

Теперь, хоть Лермонтова чтут,
Но славу Пушкину поют,
«Всё наше» в нём привычно видят:
«Он г о с у д а р с т в е н н и к о м был!
Россию ж Лермонтов клеймил!» –
«Любя», поэта ненавидят.

Носила станция метро
Поэта имя. Но хитро
Сменила свора «патриотов»
В посмертной с гением войне,
Мол, из почтенья к старине(!),
Его на «Красные ворота»!..

А ведь родился рядом он.
Здесь дом стоял. Увы, снесён…
Поэт под вопли перестройки
За неподкупное перо
И за мятежность, из метро
Был удалён, как едкий Горький!..

Его «немытая Россия»
Немытой по сей день живёт,
Мундиры хоть не голубые,
Но им покорствует народ.

Так редки праведные души,
Так много честью торгашей,
И всюду прорастают уши
Лубянских, нынешних пашей.

Стоит на площади, велик,
Поэт, воздев печальный лик,
Он ждёт, когда займёмся Делом,
Оставив жалкое житьё…
О Лермонтов! Ты – «всё моё»!
Ты революций гордый демон!

Отправлен Лермонтов царём...

Отправлен Лермонтов царём
Под пули горцев был не в ссылку,
А чтоб он со своим пером
Нашёл скорей свою могилку.

Ужасен был судьбы изгиб,
А пули путь прямолинеен,
Нет, не в бою поэт погиб,
А подло был убит злодеем.

Когда же бабушке его
Сказали: смерть пришла к поэту,
Она с иконы божество
Сурово призвала к ответу.

Висела век икона та
У бабушки в опочивальне,
На ней светился лик Христа –
Такого света нет печальней.

– Тебе молилась по ночам
Я, чтобы уберёг ты внука! –
Она кричала – он молчал,
В ответ не проронил ни звука.

Сняла икону со стены,
И, словно в ссылку, в деревушку
Без доказательства вины
Послала обживать церквушку.

Он для помещицы, видать,
Был всё ж дворовым, хоть и Богом,
Могла пускай и не распять,
Так сделать пахарем убогим.

С тех пор в той церкви слышен вздох
В ночи – Спаситель безутешен!
Знать, если гибнет гений, Бог
В той гибели невольно грешен.

Лермонтов командовал отрядом...

Лермонтов командовал отрядом
Пластунов – кубанских казаков.
Он под пули шёл кромешным адом,
Выходил из ада жив-здоров.

Он в рубахе красной, пеший, конный,
Для чеченских пуль мишенью был
И – живой… «Да он заговорённый!» –
Кто-то суеверный говорил.

Но его от пули не спасали
Ни небесный щит, ни колдовство:
Просто все чеченцы не стреляли
В красного наездника того.

Ни при чём была его рубаха,
Не спасал и тайный амулет,
Но чеченцы знали: от Аллаха
Каждый в мир спускается поэт.

От кунаков было сообщенье,
Что поэт – тот маленький храбрец,
А убить поэта – преступленье,
Не простит которого Творец.

Вот такие высшие понятья
Были у мудрейших «дикарей»,
А у нас поэт – предмет проклятья
И царей, и генсекретарей!..

Помню, оказался я на воле,
Но увы, в восстановленье мне
Отказали в светлой высшей школе –
Долю я нашёл свою в Чечне.

Приняли!.. И, помню, в общежитье
В комнате с чеченцами тремя
Сделал вдруг я для себя открытье,
Бубном рифм торжественно гремя.

Я увидел, им стихи читая,
Что, как и при Лермонтове встарь,
Я, поэт, для них – душа святая,
Свой до сердца жаркого «дикарь»!

И я понял, что и мы когда-то
Так стихами жили, как они,
Вот за что, меня тогда, как брата,
Обнимали рыцари Чечни.

А потом меня к ребятам русским
Комендант зачем-то перевёл,
Не читал я им стихов – был узким
Мир их: водка, бабы и футбол!..

И тогда подумал я впервые:
Лермонтов – счастливый человек:
Он убит немытою Россией
В золотой, хоть и жестокий век.

Лермонтову 200 лет!..

Стоишь ты на высоком месте, –
В России выше места нет, –
Тебе сегодня ровно двести,
Всего лишь ровно двести лет.

Срок для бессмертного ничтожен!
Как человек между людьми
Из этих быстрых лет не прожил
Ты даже двадцати семи.

А те неполных два столетья
Что вслед за ними протекли, –
Начало твоего бессмертья,
О дух небес и сын земли!

Певец грядущих потрясений,
Тебя властитель невзлюбил
И после ссылок и гонений
Рукой ничтожества убил.

Упал ты, кровью истекая,
И над тобой, как свет из слёз,
Рыдала Тучка Золотая
И тихо плакал твой Утёс.

И царь в дворцовом ярком мраке,
Узнав, что ты сражён свинцом,
Сказал: «Собачья смерть – собаке»,
Хоть сам он был Державным Псом…

Но времена теперь иные:
В век добродетельного зла
К тебе вся мытая Россия
И вся немытая пришла.

И, отделясь от полутрона,
К тебе наш прибыл полуцарь
Для лицемерного поклона,
Хоть мал, но всё же Божья тварь.

Перед тобой, пустее тени,
Как бы любя тебя всерьёз,
Он опустился на колени,
Кладя букет – сто красных роз.

И ты, хоть бронзовый, заметил:
Цветочков – чётное число,
Мол, нет тебя давно на свете –
Лихое время унесло.

Но ты ж живым навек остался,
Смог не могильным сном уснуть!
И нечестивца попытался
Ногою бронзовою пнуть.

Но не достал, хоть вроде близко
Наш полуцарь, но вознесён
Ты высоко, а рабски низко
Он пал, коленопреклонён.

И видишь ты, пророк и гений,
Всё с постамента своего:
Не сам припал он на колени –
Враги поставили его.

Над ним смеются их витии,
Кривого мира господа,
Но на колени им Россию,
Нет, не поставить никогда!