Константин Фёдорович Ковалёв

Наш Пушкин верующим не был...

Наш Пушкин верующим не был
И вслед за Дельвигом твердил
О мистике: «Чем ближе небо,
Тем холодней». Небесных крыл

Он не имел – имел земные,
И небом высшим для него
Была земля, её стихии,
А Богом – Дама-божество.

Лишь здесь ловил он вдохновенье,
Лишь здесь он чуял слов тепло,
Лишь здесь из страсти и мученья
Стихотворенье в нём росло.

И Лермонтов, как он, безбожник,
Пока во внешней жизни был,
Одной лишь Музе на треножник
Стихи, как жертвы, приносил.

И так в нём было неба много,
Что, по-небесному крылат,
Он воспарял и чуял Бога,
Мятежный дух – у райских врат.

Пушка и Пушкин

Не правда ли, прекрасно имя «Пушкин»?!
Иной юнец, уже почти поэт,
Мечтал родиться б хоть из жерла пушки,
Чтоб появиться Пушкиным на свет!..

Но род свой Пушкин вёл не от орудий –
Был Ратша Пушка пращуром певца,
Уж так при Александре Невском люди
За мощный зад прозвали молодца!

Особенность в приезжем славянине
Заметили (дружинником он стал)!..
В то время пушек не было в помине –
Народ так зад за звуки называл.

Хоть задница – не тема для поэта
И пуканье – не звуки для стиха,
Но на него там не было запрета,
Честной народ не видел в нём греха(!).

Когда же в мире пушки зазвучали,
«Пистолями» прозвал их целый свет;
Их переврали на Руси в «пищали»
(Родился от «пистоли» «пистолет»:

Все пистолеты – той пистоли дети!).
Но, так как выстрел, словно «пук» звучал,
В пистолях сходство с задницей заметив,
Народ их вскоре пушками назвал.

И знал ли Пушкин наш, откуда ноги
У имени его тайком растут?!.
Над смертными порой смеются боги,
Но смертные над ними верх берут.

Так, слово «Пушкин» уж почти два века
Звучит, как «Русь», и будет так вовек.
Юнцы! Не имя красит человека –
Собою имя красит Человек!

Кто были Ленский и Онегин...

Кто были Ленский и Онегин?
О том второй мы спорим век:
Тот – Музы друг, а этот – неги?
То был е д и н ы й человек!

Я оглушил вас, как из пушки,
И вы пальнёте мне в ответ?
Остановитесь! Это – Пушкин:
И светский щёголь, и поэт!

В нём сочетались две природы,
И тем он крепок был и слаб:
Один – беспечный раб свободы,
Другой – высокой мысли раб.

Онегин – в жизни, с Музой – Ленский,
Циничный барин и певец
Любви и истины вселенской,
Искали собственный конец.

Не находя единой цели,
Вступали тайно в вечный спор,
Сойтись на роковой дуэли –
Таков был свыше приговор.

И вот одной души побеги,
Но только разных половин,
Сразились: Ленского Онегин
Убил… Остался он один…

И Пушкин, пожилой повеса,
Стал слаб в стихах последних лет…
Убит в нём пулею Дантеса
Онегин был, а не поэт…

Но жив в стихах поныне Ленский,
Хоть Пушкиным зовётся он,
Мужским огнём, слезою женской
При каждом чтенье воскрешён.
Будь Пушкин ранен на сто лет позднее...

Константин Фёдорович Ковалёв

Будь Пушкин ранен на сто лет позднее,
В тридцать седьмом… его б врачи спасли,
Но за его крамольные идеи
Немедля на него бы донесли.

К нему в больницу бы явились прямо –
Ведь трепетать тиранам он велел!
И уморили б, словно Мандельштама,
Мол, был бы мягок для него расстрел!..

Но мог бы вождь сказать: «Его не троньте:
Не Михалков, а он пусть пишет Гимн!»…
А если б Пушкин ранен был на фронте,
Его б спасли, чтоб вновь прийти за ним.

Не в сорок пятом, а чуть-чуть позднее,
В году пятидесятом, например,
Курчавого поэта как еврея
Мог задержать бы милиционер.

Верней, не как еврея – сиониста,
Нашли б в стихах влиянье чуждых сил,
И подыскали б быстро пушкиниста,
Который бы всё это подтвердил.

Но если б он, простясь с советской далью,
Дожил до наших дней, его, без крыл,
Не пулей бы – Иудиной медалью
В Кремле Дантес торжественно убил.

И стала бы глава его покорной,
И заросла б народная тропа
К нему травой забвенья самой сорной –
Посевом вертикального столпа.

Но счастье: в девятнадцатом столетье,
Кляня стихами свой жестокий век,
Погиб, уйдя от почестей в бессмертье,
Курчавый самый русский человек.