Александр Городницкий

Эта тяга к обычаям в малых кавказских народах... 

Эта тяга к обычаям в малых кавказских народах - 

Почитание предков, и родичей, и языка. 

Золотыми крупицами в серых гранитных породах 

Существуют они и ещё не исчезли пока. 

Есть звериное что-то в инстинкте самосохраненья, 

В сбереженье упорном слабеющих уз родовых. 

Если люди приедут к тебе из родного селенья, 

Всё, что можешь ты сделать, - ты сделать обязан для них. 

Это выглядит странно в двадцатом стремительном веке, 

Где потоком машин неумолчно шумят города. 

Разрушаются скалы. Уносится золото в реки. 

Говорят, и его растворяет морская вода. 

И безлик этот город, где мы появились и жили, 

Где летит самолёт с золотою звездой на крыле, 

И завидую я уроженцу Чегема Фазилю:

Он вернётся в Мухус и к родной прикоснётся земле.

Владимир Гоголицин

Фазиль

                                   Фазилю Искандеру


При жизни классик, современник,
Мудрец веселый из Чегема.
Из черноморской жаркой лени
Он вяжет рассуждений леммы
Героев и смешных, и хитрых,
В которых страсть живет Кавказа,
Всей человеческой палитры -
Интернационал в рассказах
Коротких или очень длинных -
до повести или романа.
В них за застольем, долгим , винным
Страны, эпохи панораму
Даст тамада, тот генацвали,
Артист, рассказчик, сын удачи,
Сандро которого назвали.
Своим эЛ Гэ его назначил
Фазиль, писатель крутолобый*.
Лукавый гений - он вне моды -
И доброту, и смех , и злобу
Большой страны, её народов
Изобразил с акцентом боли.
Дал духа пир, и Валтасара**,
Любви, и дружбы, мрачной воли -
Всего, что было и не старо
Еще ни в памяти, ни в жизни.
Звучит писательское слово,
С талантом отдано Отчизне -
Большой, единой. Слушай снова!

14 .12. 2011 г.

*аллюзия на рассказ Фазиля Искандера «Широколобый».

** рассказ «Пиры Валтасара» из романа в рассказах Ф.И.
«Сандро из Чегема».

Владимир Буров 3

Фазиль

Абхазско-Русскою Поэмой
По-русски нам в любви признался.
Открыта настежь дверь Чегема:
Фазиль ушёл, Сандро остался.

Георгий Моверман

Памяти Искандера

Прости всех нас, Фазиль Абдулович, прости,
За мир Сандро, что был профукан как наследство
Подростка глупого, балованного с детства,
Что он со смехом щедро бросил из горсти.

Тот мир слепил ты из того, что глаз вобрал:
Волны сухумской с нахлобучкой белой пены,
Дымков печей на фоне неба над Чегемом,
Где раз по пять твой Колчерукий умирал.

В том мире пьяной изабеллы зрела кисть,
Тела форелей в тёмных пятнышках испуга,
Коня покорного потёртая подпруга,
И простодушная крестьянская корысть.

Иные смыслы нынче слова «Искандер»,
И смех иной: недобрый с лязгом пыльных траков,
Но не пойдёт тобой придуманное прахом,
Хоть полк друзей у Чика, ох как поредел!

Добро кулачное воспето не тобой,
Да мало что воспел ты – зверь породы странной:
Безделья роскошь и невинные обманы
Твоей Апсны, что не обласкана судьбой.

Теперь ты там - в стране бесчисленных пиров,
Ведешь беседы с Юрой, Васей и Булатом,
Ты был по крови им родным, весёлым братом,
Со странным голосом, скрипучим как перо.

Прости всех нас, Фазиль Абдулович, простых
Чего-то пишущих: чуть лучше и чуть хуже
Уходит Мастер в ту таинственную стужу,
Нам - оставатья в тихих комнатах пустых.

Светлана Тарусина

Ф. Искандеру

Он москвичей корил
За страсть к прогнозу,
Пока в Москву
Не перебрался сам.
Но, видно,
Под влиянием мороза
В столице охладел
Совсем к стихам.

Константин Скворцов

Я не знаю, что пережил… 

Не материнским молоком, 

Не разумом, не слухом, 

Я вызван русским языком 

Для встречи с Божьим духом 

Фазиль Искандер 

Не отчаянье это, не страх, –
Утром умер великий Фазиль,
Как дитя у меня на руках.

Он упал на колени, средь книг,
Бездыханный, лишившийся сил.
Не узнать нам, за что в этот миг
Он у Бога прощенья просил.

Вены, что наливались рекой,
Превратились в тончайшую нить,
Будь я маг или трижды святой,
Я не мог бы его оживить.

То, что Богу дано одному,
Смертному ни за что не суметь.
Но Всевышний по праву ему
Ниспослал эту лёгкую смерть.

Новодевичье – память времён.
Пахнут ладаном старые мхи…
Здесь молитвою Виссарион
Отпускал, словно горлиц, грехи.

У стены лёгкий ветер сквозил,
Доносился небесный хорал…
И я видел, как с башни Фазиль
На процессию молча взирал.

Так на мир смотрит только мудрец,
Удивляясь всему, как дитя,
Краткой жизни терновый венец
Он сменил на бессмертье шутя.

Василий Муратовский

Памяти Фазиля Искандера

Поминальные свечи
сигарет ядовитых
по кудеснику речи
воскресавшей убитых,
воспевавшей живых,
знавшей жизнь,
не пускавшей в глаза
людям
пыль,
все там будем -
вершители свадеб и тризн...

Миролюбием наций и вер
жил
Фазиль
Искандер,
Божьей милостью многим о многом сказал
и остался живым
в слове, дух возвышающих сфер:
человеколюбивом,
справедливом,
достойном,
язык даровавшего,
как поражение
смерти,
Творца,
в плодовитой на козни её круговерти
светит солнцем победы над нею -
круг его речевого лица...

Провожаю сказителя и певца
в путь последний
балконною думой
угрюмой
в день дождливый,
в день серый
кончины июля,
сигареты без фильтра
и крепко заваренный чай -
поминальный обед
по судьбе, терпеливостью веры
не крикливо-счастливой...

Разве скажешь,
что Беллы,
Булата,
Фазиля -
между нас,
не предавших глагола воскресного нет?!

В скорбный час
видишь зримо,
по духу родных
и всем сердцем любимых,
Осип,
Анна,
Марина,
Арсений,
Борис
и Иосиф,
да мало ли славных
имён
всех краёв и времён,
упраздняющих пули,
казематы,
базары?!

Божьим даром
привеченных
невозможно
с живыми -
кончиною тела,
приговорённого
к смерти
с рождения,
разлучить,
нет Чингиза, но есть пароход его белый
и есть мир Искандера,
продолжающий вольно
ненавидеть галеры
общины юдольной
и над бездной
известной
чудесно
шутить...

Будем жить,
будем верить,
надеяться,
память о светлом
хранить
и любить,
не сгибаясь
под злым,
жизнь при жизни мертвящим,
мамоно-вааловым ветром,
что не в силе
к могиле
прибить
корневого
и кронного
языкового,
одухотворённым всем кровного
сквера,
рассвет Гефсиманский
осознавшего
каждою веточкой
личных страданий,
языком Богом данным
враставших в воскресное небо
целокупности братства людского...

Я в отказе от премиального хлеба,
от членства в союзе,
где Музе,
по ранжиру
и жиру,
предлагается великолепие
склепа...

Да, здравствует вольное слово -
живое
сквозь тлен
самых горьких мирских перемен,
из золы восстающая Троя,
из строя
выбывающий речью размерной
бизнесменности
современной
безмен...

Улыбается людям хорошим Фазиль Искандер
неприкормленной совестью
над безмерно-прожорливой скверной
галерной...

Александр Когадеев

Фазиль Искандер

Припомнил: как то в электричке
Читал я Искандера том,
И хохотал до неприличья
Я громко, дело было в том,

Что жизни суть, людей природу,
Взрезает смехом, как ножом.
Как слушают в Москве погоду,
Иль мальчик с дядей-дурачком.

Как нации живут друг с другом,
Одних и тех же коз пася.
И Сталин появился вдруг там,
Из Джугашвили-главаря.

В горах далеких жил мальчишка
Эпохи сложной суть постиг.
Нам подарил смешные книжки
Писатель и поэт Фазиль.

Сергей Шелковый

Теперь светись, Фазиль...

                                       Памяти Ф. Искандера


Теперь светись, Фазиль, в созвездье Козлотура…
Мне виден Коктебель, июньский солнцепад,
сухумский Зороостр, плечистая фигура
и полный мглы веков и дружелюбья взгляд…
Теперь вернулся ты в окрестности Чегема –
вновь стригуном скакать по маковым полям.
Там не всегда верна Эвклида теорема,
и золотом зрачков смеются рощи там.

А дядюшка Сандро, с загадкою улыбки
на честном и простом коричневом лице,
всё знает наперёд без страха и ошибки
о сыне Абдулы, задумчивом юнце.
Ты дважды подал мне приветливую руку,
абхаз и перс. Апсны с Авестой – исполать!
Тех киммерийских дней храня в душе науку,
в Эдем через Чегем я дам охотно крюку,
чтоб снова от тебя о братстве услыхать…

В последний день июля в Переделкино умер Фазиль Искандер.
Царствие небесное ушедшему из жизни большому поэту, писателю, философу, человеку.

В июне 1989 года мне довелось в Коктебеле дважды увидеться с Искандером.
От этих двух встреч осталась у меня его книга "Созвездие Козлотура" с дарственной надписью на титуле, сделанной по-детски крупным и приветливым, словно его улыбка, почерком:

"Сергею Шелковому - поэту - братски от ФАИскандер. Коктебель, 26.6.89 ."

Последнее слово "ФАИскандер" выступало уже по сути в роли факсимиле и оттого из родительного по строю фразы падежа переходило в именительный.
Эти слова, написанные в Коктебеле Искандером, дорогие мне и тогда, почти тридцать лет назад, в дни моего неофитства, когда по двум первым книжкам меня только что приняли в СП СССР, становится мне ещё дороже теперь, когда мудрый и человечный писатель окончил свой в высшей степени достойный земной путь.

И, думаю, что не рассудку моему, а сердцу захотелось сейчас, вдогонку Фазилю Искандеру, окликнуть его несколькими прощальными строчками:

К.Кедров-Челищев

Фазиль Искандер

Лет пять назад у Пастернака на веранде
Прочёл Фазиль:"Душа моя печальница.."
А я сказал: "Душа моя молчальница.."
И было от чего нам всем отчаяться..

Да что нам их французский Бегбедер
У нас есть свой советский Искандер
Вернее он слегка антисоветский
Зато он не французский не немецкий

Как Сароян живой и ироничный
Порядочный и чуточку циничный
Жил в Переделкине за пазухой у Бога
И улетел в Созвездье Козерога

Александр Городницкий

                  *   *   *

Я встретил Фазиля в Пицунде на пляже,    
В краю, существующем куплей-продажей,
Среди суетливых, крикливых, плечистых
Артистов, нудистов, туристов, статистов.
В краю, где третичные сосны и нравы,
Где бродят, бренча на гитарах, оравы,
Где плавится солнце в полуденном жаре,
И терпко язык обжигает маджари,
И тихо икринка качается в иле,
Я встретил Фазиля.

Волна осторожная камень лизала,
Копченою скумбрией пахла Лидзава,
Медуза в воде колыхалась, дежуря,
Светясь, словно лампочка в абажуре.
На пляже, где оптом тела и поштучно,
Где всё, как у Снайдерса, пышно и тучно, 
Запомнились мне, в очертаниях зыбки,
Наивность его удивлённой улыбки,
И ночь головы его, чёрного меха,
И утро его белозубого смеха.

В тот вечер у нас собирались мы в доме.
Янтарным огнём согревая ладони,
Мерцало вино, колыхаясь в бокале,
Дрожанье свечи говорило о ветре,
И яблоки на изогнувшейся ветви
Румяными сталкивались боками.
Строку за строкою рождая для слуха,
Звучал его голос то звонко, то глухо,
И странная распространялась прохлада
От строчек, тяжёлых как гроздь винограда,
Меж тесных, белёных по-южному комнат.
Как жаль, что стихи не сумел я запомнить!
И было мне дня уходящего жалко, -
Что в памяти тесной с собой унесу я?
Прибой за стеной бормотал как гадалка,
Прибрежные волны как карты тасуя.

Белла Ахмадулина

«СОГЛАСЬЕМ РОЗНЫХ ОДИНОЧЕСТВ…»

                                      Фазилю Искандеру

Согласьем розных одиночеств
составлен дружества уклад.
И славно, и не надо новшеств
новей, чем сад и листопад.
Цветёт и зябнет увяданье.
Деревьев прибылен урон.
На с Кем-то тайное свиданье
опять мой весь октябрь уйдёт.
Его присутствие в природе
наглядней смыслов и примет.
Я на балконе – на перроне
разлуки с Днём: отбыл, померк.
День девятнадцатый, октябрьский,
печально щедрый добродей,
отличен силой и окраской
от всех, ему не равных дней.
Припёк остуды: роза блекнет.
Балкона ледовит причал.
Прощайте, Пущин, Кюхельбекер,
прекрасный Дельвиг мой, прощай!
И Ты… Но нет, так страшно близок
ко мне Ты прежде не бывал.
Смеется надо мною призрак:
подкравшийся Тверской бульвар.
Там до́ма двадцать пятый нумер
меня тоскою донимал:
зловеще бледен, ярко нуден,
двояк и дик, как диамат.
Издёвка моего Лицея
пошла мне впрок, всё – не беда,
когда бы девочка Лизетта
со мной так схожа не была.
Я, с дальнозоркого балкона,
смотрю с усталой высоты
в уроки времени былого,
чья давность – ста́рее, чем Ты.
Жива в плечах прямая сажень:
к ним многолетье снизошло.
Твоим ровесником оставшись,
была б истрачена на что?
На всплески рук, на блёстки сцены,
на луч и лики мне в лицо,
на вздор неодолимой схемы…
Коль это – всё, зачем мне всё?
Но было, было: буря с мглою,
с румяною зарей восток,
цветок, преподносимый мною
стихотворению «Цветок»,
хребет, подверженный ознобу,
когда в иных мирах гулял
меж теменем и меж звездою
прозрачный перпендикуляр.
Вот он – исторгнут из жаровен
подвижных полушарий двух,
как бы спасаемый жонглёром
почти предмет: искомый звук.
Иль так: рассчитан точным зодчим
отпор ветрам и ветеркам,
и поведенья позвоночник
блюсти обязан вертикаль.
Но можно, в честь Пизанской башни,
чьим креном мучим род людской,
клониться к пятистопной блажи
ночь напролёт и день-деньской.
Ночь совпадает с днём коротким.
Вдруг, насылая гнев и гнёт,
потёмки, где сокрыт католик,
крестом пометил гугенот?
Лиловым сумраком аббатства
прикинулся наш двор на миг.
Сомкнулись жадные объятья
раздумья вкруг друзей моих.
Для совершенства дня благого,
покуда свет не оскудел,
надземней моего балкона
внизу проходит Искандер.
Фазиля детский смех восславить
успеть бы! День, повремени.
И нечего к строке добавить:
«Бог помочь вам, друзья мои!»
Весь мой октябрь иссякнет скоро,
часы, с их здравомысльем споря,
на час назад перевели.
Ты одинокий вождь простора,
бульвара во главе Тверского,
и в Парке, с томиком Парни́
прости быстротекучесть слова,
прерви медлительность экспромта,
спать благосклонно повели…

Белла Ахмадулина

ГАГРА: КАФЕ «РИЦА»

                                    Фазилю Искандеру

Как будто сон тягучий и огромный,
клубится день огромный и тягучий.
Пугаясь роста и красы магнолий,
в нем кто-то плачет над кофейной гущей.
Он ослабел – не отогнать осу вот,
над вещей гущей нависает если.
Он то ли болен, то ли так тоскует,
что терпит боль, не меньшую болезни.
Нисходит сумрак. Созревают громы.
Страшусь узнать, что эта гуща знает?
О, горе мне, магнолии и горы.
О море, впрямь ли смысл твой лучезарен?
Я – мёртвый гость беспечности курортной:
пусть пьёт вино, лоснится и хохочет.
Где жизнь моя? Вот блеск её короткий
за мыс заходит, навсегда заходит.
Как тяжек день – но он не повторится.
Брег каменный, мы вместе каменеем.
На набережной в заведенье «Рида»
я юношам кажусь Хемингуэем.
Идут ловцы стаканов и тарелок.
Печаль моя относится не к ним ли?
Неужто всё – для этих, загорелых
и ни одной не прочитавших книги?
Я упасу их от моей печали,
от грамоты моей высокопарной.
Пускай всегда толпятся на причале,
вблизи прибоя – с ленью и опаской.
О Море-Небо! Ниспошли им лёгкость.
Дай мне беды, а им – добра и чуда.
Так расточает жизни мимолётность
тот человек, который – я покуда.

Юлий Ким

ИСКАНДЕР ФАЗИЛЬ

И вот очнулся дремлющий орёл;
Огнём дохнула туча; дрогнул дол.
Осталось приложить перо к бумаге
И загремит Божественный Глагол!

Но, чуть бумагу тронуло перо,
Его куда-то боком повело,
Пошли замысловатые зигзаги,
Полезли руки в боки, бес в ребро, –

И вот, кряхтя и вызывая смех,
Пророс и встал чудовищный орех,
Корявый исполин абхазской саги,
Вполне ещё пускающий побег.

И вот к нему-то цепью роковой
Прикован ты с цевницей громовой,
И в пьянице, лентяе и бродяге
Погиб твой романтический герой...

Но в ночь, когда орех угрюмо спит,
От цепи отцепляется пиит
И достаёт перо, хлебнув из фляги, –
И блещет молния!..
И дол дрожит!..

Евгений Евтушенко

Памяти Фазиля Искандера

Есть преджизнь. И она не мгновенна.
Нас, Фазиль, вместе обнял Кавказ.
Все мы люди, единогенны.
Ибо общий Господь у нас.
Мы с тобой одного чекана.
Наших шестидесятых годов.
Я к тебе прилетел из Чегема
от его водопадов и вдов.
И любой - из политиков пошлых
в их крикливенькой хрипоте,
хуже, чем самый простенький ослик,
честно тянущий груз на хребте.
Не слагайте фальшивые оды
в честь науськивателей никогда –
тех, кто стравливает народы
лишь проклятья достойна вражда.