Светлана Груздева

Памяти Георгия Иванова и Ирины Одоевцевой

к дате рождения поэта и писателя
Серебряного Века - Георгия ИвАнова
/c благодарностью за обновлённый вариант
соавтору - поэту Марку Либерману/
------------------------------------------

Темно в машине... Нет карандаша,
Чтоб записать на ощупь ощущенья,
Те, что "по ходу" выдаёт душа...
Что нет карандаша – мне нет прощенья!
Ещё не гололёд, но на бурьян
Ложится изморозь как позолота.
Фонарь подслеповат и полупьян.
Свет фар выхватывает повороты...
Отъединяюсь я от всхлипов шин,
От всплесков луж и от зарядов снежных
И молча погружаюсь в "час души" –
Цветаевски-раздумчивый, безбрежный...
И – строчек выплывает караван,
И я – на стрёме. Жаль мне, что – калека:
Дорогу застилает мне туман,
Махнув крылом Серебряного Века,
Как будто отгоняет: не входи!
И не спугни шаманских чар туманов,
Где до сих пор гуляет Жорж Иванов
С тоскою по Руси, что жжёт в груди.
А вместе с ним и Гумилёв и Блок,
Хоть вот они – их траурные рамки…
Он не остался, а, возможно, мог –
И вот - лежит поэтом-эмигрантом
И заполняет мраморным муаром
Живое тело едких мемуаров
Не в Питере родном – увы – в Бьярицце.
Дни испытаний пролетают в миг…
Одоевцевой меркнет милый лик–
Что говорить уж про иные лица!
Два близких неприкаянных поэта...
Он уходил по капле в ту же Лету,
Куда уходит каждый человек…
И вот ушёл, исчез, как прошлый век…
Но сохранился дух его окрест!
Его стихи и проза в том гаранты.
И на погосте под Парижем - крест -
Трагическим Одоевцевой бантом.

Петра Калугина

Ирине Одоевцевой

Город заколоченных парадных.
Голод, холод, грабежи, аресты.
Человек расстрелян и оправдан,
Человек выходит из подъезда.

Щурится на свет и разминает
Папиросу в занемевших пальцах.
Между чем и чем он выбирает?
Вот идёт он, вот он едет зайцем

В собственной судьбе, как на трамвае, –
Собирать просыпанное время.
Господи, молю за Николая,
Александра, Осипа, Андрея!

Подари им, или в долг бессрочный
Отпусти, чего б ни попросили…
В шёлковом бреду парижской ночи
Мне опять привидится Россия

Дымно-красных, праздничных двадцатых,
Накануне казни Гумилёва.
…Вот они проходят кромкой ада,
В Летний сад сворачивая снова.

Евгений Евтушенко

Ещё одна русская пара 

Георгий Иванов

1894-1958

Ирина Одоевцева

1901-1990

"А у Иванова Георгия
дым коромыслом - угоришь!
и вновь за оргиею оргия!" -
по-русски сплетничал Париж.

"А вы слыхали, что Одоевцеву
он чуть ли фрицам не сдает!
Она, как миленькая, доится -
ему на водку выдает".

А у Георгия Иванова
за тридцать семь женатых лет
ни разу та любовь не вянула,
и в этом весь его секрет.

И он походочкою чертовой
ходил, в асфальт втыкая стек,
и, щекоча ей ухо челочкой,
читал чертовски чудный стих.

Такая жизнь двоих - вселенная,
ну хоть цветы в постель стели,
где вместе плечи драгоценные
и драгоценные стихи.

Она была им так замучена,
а он от водочки зачах,
но два усталеньких амурчика
у них качались на плечах.

Татьяна Костандогло

Николаю Гумилёву.

Она со Счастьем спутала Париж...

                              ИРИНЕ ОДОЕВЦЕВОЙ

«И был он очень несчастен,

как несчастен каждый поэт »

Ирина Одоевцева

1.
Она была красива, только лишь,
И как могла балладу написала...
Но что она о счастье, бог мой, знала?
Она со счастьем спутала Париж!

А ты был счастлив каждое мгновенье,
Как каждый новоявленный Поэт.
Я утверждаю это. Мой привет
Тому, в чьём сердце гул землетрясенья,

И гроз младых безудержный раскат,
И чистота сияющего неба,
И верь мне, верь – как это не нелепо –
Тот выстрел, что вознёс тебя, солдат,

И над Крестом Георгиевским ( диво! ),
И над Босфором, и над миром крыш...
Она со счастьем спутала Париж,
Хотя была красива... Так красива!

2.
Мой далёкий, мной не зримый,
Мной любимый Гумилёв!
Все мы памятью гонимы
К облакам. И твой полёт

Быстрый, гордый и печальный
Не трагедия! О, нет...
Верю, верую – отчалил
Ты в страну любви, мой Свет!

Мой изысканный, мой редкий,
Благородный мой собрат,
Мой жираф из сказки детской -
Снова встреча! Слов парад

Испарился. И туманы (все!)
Рассеялись давно...
И дожди мои ( обманы! )
Все прошли. Судьбой дано

В то же озеро глядеться,
Тот же запах трав вдыхать,
Открывать всё ту же дверцу,
И... нездешнее ласкать.

Людмила Волкова 4

Ирине Одоевцевой

«Ни Гумилев, ни злая пресса

Не назовут меня талантом

Я маленькая поэтесса

С огромным бантом»

И. Одоевцева, автор книг воспоминаний

«На берегах Невы», «На берегах Сены»

А счастья были конники лихи!
И девочка с огромным черным бантом,
Грассируя слегка, свои стихи,
Как будто пела техникой «бельканто».

Вписавшей поэтическим пером
Свою строку умелою рукою,
Воспоминаний призрачный фантом
Ей не давал душевного покоя.

И счастьем стало рассказать о тех,
Кто серебром украсил раму века.
Возвысив средь безумства и утех
Трагическую душу человека.

С надеждой, что любовь всего сильней,
Воспоминаний склеивала крохи.
И золотое сердце билось в ней-
Последней из Серебряной эпохи.

Эрнст Саприцкий

Ирине Владимировне Одоевцевой 

1901-1990

Ничего не принимала глубоко,
Вечно по поверхности скользила,
Стало трудно, смылась далеко,
Лучше бы другого полюбила.

Ничего не принимала горячо,
И в стихах нет, в общем, ничего.

Длинная, унылая строка,
Как давно некрашеный забор,
Проза лишь осталась на века,
Все же остальное – просто сор.

Но жива, но сохранилась,
Едет снова в Питер, Боже мой,
Где один знакомец застрелился,
Тот повесился, а эот спился
Но по-прежнему тот город ей родной.

Все же, все же что-то написала,
Может быть, кому-то помогло,
Вот и в антологии попала,
Здесь не скажешь – просто повезло.

Игорь Васильев

Ирине Владимировне Одоевцевой

                                             Своих детей просеивала нация:
                                    Кому расстрел, кого-то за моря.
                                    Слух режущее слово «эмиграция» -
                                    И вот чужая слякоть декабря.
                                                             Марина Трофимова
                                                                           
В заграничном небе наша просинь,
потому, наверно, краток сон -
женщина, красивая как осень,
пишет письма в городе Бостон.

Эти письма, эти птицы счастья... 
но не улетают никуда.
И, солёным на губах причастьем,
с неба льёт холодная вода.

Здесь дожди такие же сырые.
Жаль, что грусть их больше не светла.
Только лик Заступницы Марии
комнате даёт чуть-чуть тепла.

И еще, конечно, укрывают, 
согревая, эти вот слова,
меж которыми живёт живая,
вечная красавица Нева.

Татьяна Смертина

ИРИНЕ ОДОЕВЦЕВОЙ

                       «... Я пришла не в четверть второго,
                       как условлено было, а в пять.
                       Он с улыбкой сказал: "Гумилёва
                       Вы бы вряд ли заставили ждать".
                                             (Ирина Одоевцева)

В сентиментальность тихо утопая,
увидеть то, чему всегда сиять...
Простите за невстречу в числах мая,
по акмеизму мы решили – в пять:
упиться запрещенным и эффектным,
возвышенной отравы пригубить...
И сделать вывод, нежно-некорректный,
но сделать так, что многим не забыть.

Я даже не спросила бы о Прошлом,
была бы тема – Вечная Любовь.
Я Вами любовалась бы не пошло,
и мне привиделся бы рядом Гумилёв...
И Ваш чулочек на узорах кресла...
И брошенное, бледное боа...
Не мною решено: она – прелестна!
Я лишь добавлю, что она – права.

По битому стеклу во мгле ступая,
я вижу мотыльки и благодать...
Простите за невстречу в числах мая,
за несвершение – под вечер, в пять!

Игорь Северянин

Одоевцева

Все у нее прелестно – даже "ну"
Извозчичье, с чем несовместна прелесть…
Нежданнее, чем листопад в апреле,
Стих, в ней открывший жуткую жену…

Серпом небрежности я не сожну
Посевов, что взошли на акварели…
Смущают иронические трели
Насторожившуюся вышину.

Прелестна дружба с жуткими котами, –
Что изредка к лицу неглупой даме, –
Кому в самом раю разрешено

Прогуливаться запросто, в побывку
Свою в раю вносящей тонкий привкус
Острот, каких эдему не дано…