Рафаэль-Мендель

Где-то жил поэт Иосиф Уткин

Дни мои не требуют раскрутки,
Их терзает отблеск неживой.
Где-то жил поэт Иосиф Уткин
С горестной кудрявой головой

Он отверг родные песнопенья,
Мол, они печальны и тихи,
И дарил на грани озаренья
Русские любовные стихи.

Не беда, что сочинял с акцентом,
Местечковость пряча за талант.
Девочки просили комплиментов,
Йося Уткин с детства был галант.

Он ходил красивый и весенний,
Луч улыбки всех пронзал насквозь.
Но война влетела смертной тенью,
Ничего у Йоси не сбылось.

В золоте стихов дрожала нота
Непонятной жалкой черноты.
Снова ненадёжность самолёта.
Опалила нежные цветы.

День очнулся медленным и жутким,
Он войной, как бездною, пропах.
Где теперь поэт Иосиф Уткин?
С кем пирует в вольных небесах?

Может быть, обидная ошибка
Забрала поэта в поздний час?
Но дрожит во мне его улыбка,
А судьбы не дали про запас.

С ним бы я прошёлся по бульвару,
Выпил пива в маленьком ларьке,
И стихи бы сочинил на пару
На еврейско-русском языке.

Александр Демидов 3

 К 70 летию И. Бродского

Древний Див в вершинах зычно клычет,
серебрятся реки и озера,
нет без унижения величья,
славы нет без крови иль позора,
почему у трёх такое сходство,
и по чьим счетам они платили?
ОСИ: Уткин, Мандельштам и Бродский
навсегда останутся в России,
поминать их вечно будет кто-то
вместе с их слепыми палачами;
Коноши туманные болота
с белыми бессонными ночами,
дальнее развертывалось близко,
комары, метели и сугробы,
хлеборобы в клюквенном Норинском
и дальневосточные трущобы,
в самолете камнем падать с неба
и обратно птицей возвращаться,
замирать над горькой крошкой хлеба
и в тифозном мороке смеяться,
там, где сосны подпирают звёзды
и блестят бескрайние разводья,
возвратиться рано или поздно,
даже если ты и неугоден,
у венецианского погоста
каменные створы разомкнутся,
что ж, что на Василиевский остров
не пришлось ко времени вернуться...

ОСИ: Уткин, Мандельштам и Бродский
навсегда останутся с Россией,
почему у всех такое сходство,
и по чьим счетам они платили?
Нет без унижения величья,
славы нет без крови иль позора,
древний Див на вечном древе клычет,
серебрятся реки и озера...

Борис Ефремов

Иосифу Уткину

Хоть и не вслух, но вольно и крылато
Ты Лермонтова в небесах читал,
И рухнул в самолёте на Карпаты,
И всё смешалось — люди и металл.

Перед уходом, говорят, мелькает
Вся жизнь перед глазами. Может быть.
Но ты не верил, чтобы вдрызг о камни —
Всё то, чем ты любил дышать и жить.

Старушка мать, уже подслеповато
Читающая письма, сёстры, строк
Клокочущий поток — чтоб о Карпаты
Разбил какой-то грубый глупый рок...

Как голос твой гремел по людным залам!
И Маяковский, побледневший аж,
Встал над людьми, попридержал, сказал им:
«Вот это настоящий, русский, наш!»

Не знал кумир тех лет бурлящей лавы,
Что в школе классы ты прошёл не все,
И как читал ты книжки, Боже правый,
Кружась в житейском гиблом колесе.

И как смотрели на тебя, красавца,
Армады почитательниц святых,
И лишь одной, кому был рад признаться
В любви, — ничуть не нравился твой стих.

Тебе бы на Парнасе русском место,
И даже власти прочили его.
Но ты ушёл. И вот до Бухареста
Подстёгивал Пегаса своего.

И вот, и вот, и вот в хребет Карпатский,
Как эпиграмма, впился самолёт.
А мать-старушка, с горькой болью адской,
С войны, с Победой, сына ждёт и ждёт.

И сослуживцы и друзья поэта
Взамен тебя писали письма ей.
И только ложь кощунственная эта
Продлила матери с полсотни дней.

Рассказывают, что тогда в Карпатах
От гибельных руин невдалеке
Нашли тебя, поэта и солдата,
С раскрытой рваной книжкою в руке.

Игривый ветерок трепал страницу,
А там — под ясного заката медь —
Стихотворенье раненою птицей
Так рвалось в небо синее взлететь!

«По небу полуночи ангел летел
И тихую песню он пел,
И месяц, и звёзды, и тучи толпой
Внимали той песне святой...»