Показаны сообщения с ярлыком Об Э.Багрицком. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком Об Э.Багрицком. Показать все сообщения

воскресенье, 30 января 2022 г.

Марина Генчикмахер

Ощущенье невидимой кромки

15

От черного хлеба и верной жены...
Э. Багрицкий


От черного хлеба и верной жены,
От жесткого окостеневшего быта
В поля, где под стягами месят копыта
Кровавую пыль одичавшей страны.
Декреты и лозунги; правда и ложь;
Гудит раскаленный безумием тигель.
Одесский, болезненный Тиль Уленшпигель,
Какую ты песенку нынче споешь?
Куда унесло вас, куда вас несет,
Веселые тили еврейских предместий?
Тут матери с воем отчаянья крестят,
Тела, запятнавшие кровью осот.
Тут жизнь коротка, как военный приказ,
И падает в жито несжатое Коган,
А следом, растерян и даже растроган,
Шатаясь, к расстрелу бредет Опанас.
Ты порохом, кровью и потом пропах,
А что тебе дело до белых и красных?
Но воздух по бронхам хрипящею астмой,
И горькой полынью строки на губах...
И жизни легенде под стать эпилог:
Знамена и кони под цвет рафинада.
А поздние слезы красавиц Суок...
Но он не узнает, – и значит, не надо...

пятница, 24 сентября 2021 г.

Борис Ефремов


Эдуарду Багрицкому






Рано утром ты уйдёшь с Дальницкой,
Дынь возьмёшь и хлеба в узелке.
Ты сегодня не поэт Багрицкий,
Ты – матрос на греческом дубке.

Или лучше под осенним свистом
(В жизни десять раз не умирать)
Будешь по волнам контрабандистом
На баркасе падать и взлетать.

Или всё же лучше Опанасом
За разор крестьянский отомстить
И в распыл горячим летним часом
Комиссара Когана пустить...

Отступила астма, отступила.
И опять, как в лучшие года,
В голосе немереная сила,
В сердце неугасшая звезда.

И в подвале тесном Паустовский,
И московских кланов молодёжь
Слушают – летит дубок матросский,
И по жилам пробегает дрожь.

Голос твой, как шторм, гудит в подвале,
И вскипает за строфой строфа,
И уже стихи, как волны, встали,
И уже затоплена Москва.

Лопнули цензурные запреты,
Разлетелись легче шелухи.
Радио, журналы и газеты –
Там и там Багрицкого стихи!

И звенело раковины пенье,
И прибрежный шелестел туман,
И давал покой и вдохновенье
Окружённый ветром океан.

И, от приступов багроволицый
И с платком, хоть выжимай, в руке,
Ты российским классиком, Багрицкий,
Шёл, как Маяковский, по Москве.

Но вожди обманутого класса
Комиссарский помнили позор,
Не забыли выстрел Опанаса
За крестьянский гибельный разор.

Ты лежал в гробу, еще неистов,
И за гробом, грозно, не шутя,
Ехал эскадрон кавалеристов,
Вынутыми шашками блестя.

Прогремели залпы. Закопали.
Спи спокойно, воин и поэт.
И стихи заглохли и пропали,
Словно их совсем на свете нет.

Радио, журналы и газеты
Были все по-прежнему в стихах,
Но для Леты, только лишь для Леты,
И с такою пустотой в строфах.

И душа Багрицкого, едва ли
В те минуты веря в благодать,
Так хотела снова в том подвале
Оказаться, чтоб стихи читать.

Но, услышав раковины пенье
Шли бродяги в морось и туман.
Им давал покой и вдохновенье
Окружённый ветром океан.

И всегда над яростным откосом
Штормовых валов – кипучих строк –
Возникал с отчаянным матросом
На борт накренившийся дубок.*

* Использованы строчки
из стихотворения Э. Багрицкого
«Возвращение»

суббота, 23 мая 2020 г.

Борис Ефремов




ЭДУАРДУ БАГРИЦКОМУ



Рано утром ты уйдёшь с Дальницкой,
Дынь возьмёшь и хлеба в узелке.
Ты сегодня не поэт Багрицкий,
Ты – матрос на греческом дубке.

Или лучше под осенним свистом
(В жизни десять раз не умирать)
Будешь по волнам контрабандистом
На баркасе падать и взлетать.

Или всё же лучше Опанасом
За разор крестьянский отомстить
И в распыл горячим летним часом
Комиссара Когана пустить...

Отступила астма, отступила.
И опять, как в лучшие года,
В голосе немереная сила,
В сердце неугасшая звезда.

И в подвале тесном Паустовский,
И московских кланов молодёжь
Слушают – летит дубок матросский,
И по жилам пробегает дрожь.

Голос твой, как шторм, гудит в подвале,
И вскипает за строфой строфа,
И уже стихи, как волны, встали,
И уже затоплена Москва.

Лопнули цензурные запреты,
Разлетелись легче шелухи.
Радио, журналы и газеты –
Там и там Багрицкого стихи!

И звенело раковины пенье,
И прибрежный шелестел туман,
И давал покой и вдохновенье
Окружённый ветром океан.

И, от приступов багроволицый
И с платком, хоть выжимай, в руке,
Ты российским классиком, Багрицкий,
Шёл, как Маяковский, по Москве.

Но вожди обманутого класса
Комиссарский помнили позор,
Не забыли выстрел Опанаса
За крестьянский гибельный разор.

Ты лежал в гробу, еще неистов,
И за гробом, грозно, не шутя,
Ехал эскадрон кавалеристов,
Вынутыми шашками блестя.

Прогремели залпы. Закопали.
Спи спокойно, воин и поэт.
И стихи заглохли и пропали,
Словно их совсем на свете нет.

Радио, журналы и газеты
Были все по-прежнему в стихах,
Но для Леты, только лишь для Леты,
И с такою пустотой в строфах.

И душа Багрицкого, едва ли
В те минуты веря в благодать,
Так хотела снова в том подвале
Оказаться, чтоб стихи читать.

Но, услышав раковины пенье
Шли бродяги в морось и туман.
Им давал покой и вдохновенье
Окружённый ветром океан.

И всегда над яростным откосом
Штормовых валов – кипучих строк –
Возникал с отчаянным матросом
На борт накренившийся дубок.*

* Использованы строчки
из стихотворения Э. Багрицкого
«Возвращение»

понедельник, 28 октября 2019 г.

Василий Романенков


Улица Багрицкого



Сегодня на барометре - "не ясно"...
Я думаю над первою строкой...
Три глаза набегающих опасно
Горят неподражаемой тоской.

Железный путь гудит под небом низким,
Напрягся он могучею струной,
А каменно скучающий Багрицкий
Писать стихи забыл уже давно.

Как видно надорвался, воспевая
Прибоем не звучащие места...
Здесь, умирая, пионерка Валя
Отвергла крест, но только не Христа...

Так верится... Шальная автострада
Несется к Минску огненной рекой.
А улица кончается, и надо
Подумать над последнею строкой.

Здесь ты сказала мне, что все напрасно,
А я ответил: "Горе - не беда"...
Сегодня на душе совсем не ясно,
А впрочем, все прекрасно как всегда.

вторник, 12 марта 2019 г.

Сан-Торас




Он бормочет стишок бубубу прямо в горькую осень...


Его отеца звали Годел Дзюбин он был маклером, они жили в Одессе на Ремесленной улице, в маленькой двухкомнатной квартире. Лет 20-ти с небольшим Багрицкий служил в одесской милиции, потому что ему нравился пистолет.
... Крестный моего малыша - индеец, интересный, ленивый, добрый, писатель – сказочник-фантазер. Ходит в перьях и крыльях.У него тоже астма, как у Багрицкого, я для него ношу пластиковую дыхалку и служу ему энциклопедией, он знает про Багрицкого, что: он был большой, сильный, болел астмой и писал стихи.
Думаете, Багрицкий много видел? Нет, разве, что кровь, грязь, смерть - этого много. Целыми днями сидел в своей хатыне: на голом матрасе, в белом войлочном халате, как буддийский монах. А на щеке черная повязка - громадный шрам от флюса. У него была копна рано седеющей шевелюры, впереди не доставало зубов, и не сгибался палец на руке. Он с утра до ночи читал романы Стивенсона, отрываясь только чтобы поесть, а еще он любил рассказы Лескова. 
Для меня это важно, я люблю читать то, что любили те, кого я люблю. 
А тот полосатый матрац Багрицкого (в красную полоску), на котором он умер, мелькнул в «Двенадцати стульях», в общаге Коли и Лизы, той Лизы, которую Киса разводил, и она чуть не повелась, потому что ненавидела вегетарианские сосиски. Багрицкий тоже терпеть не мог вегетарианского, он писал:

"Там всходит огромная ветчина,
пунцовая, как закат,
И перистым облаком влажный жир
Ее обволок вокруг."

...так сидя на матрасе, скрестив по-турецки ноги, кашлял и плохо дышал.
К морю ходить не любил, боялся моря.
А бронхиальную астму получил по наследству от отца.
Он многи писал, хотел колебать мировые струны!
Но Олеша сказал: «Не надо колебать мировые струны!»
И Багрицкий умер.
Хорошо (прости Боже), что рано, всего в 38 лет.
Лучше пусть умер, чем узнал бы, что его жену посадили на 19 лет.
А сына убили в самом начале войны.

Багрицкий чудесный, волшебный, но не ровный - время было рваное.
А вкус он черпал из Рембо и Бернса, Вальтера Скотта и Гуда, но многое прозревал сам.


Э.Багрцкому

Опадает предзимняя рябь,
Оскудели аллеями парки,
Индевеет дорожная хлябь,
Слабых звезд догорают огарки.

Солью в берег кидает волна,
Он сутулит озябшие плечи,
Скоро город накроет война -
Омертвит и обезчеловечит.

Обездолит любую судьбу -
Разломает, обветрит, забросит.
Он бормочет стишок – бубубу
Прямо в горькую, голую осень.


Палад:
Санто, я так рад, что множество вещей Вы и я ощущаем близко!
И вдвойне ценно встретить понимание и отклик, паскоко Вы правы за всех и вся, озабоченных телом, выживанием, потребительством и ожирением моска.
Как немногим остаеца дело до литературы!

Санто:

Он писал, задыхаясь в глуши,
           (Революций бряцАнье, отметьте)
Антрацитом сверкали стиши,
           Раскаленным дыханьем бессмертья.
Я читаю и чувствую дар
            Его ярких фантазий из плена.
Для поэта забвенье – удар
            Побольней, чем живая измена.

Борзо-писцами нынче полна
             Интер-сеть, что уловом шаланда
Но попутно грубеет страна
             И звучит, как дворовая банда.
Мир продажен - ему есть цена,
             Но не все измеряется в мани.
А его провожала жена...
             С узелком и повесткой в кармане.

Не меняется исповедь лет,
              Все такая же ложь и уродство,
И все так же задавлен поэт
              Апогеем всеобщего скотства.

Сан-Торас



Неотполированный Багрицкий


...А Знаете Крестный моего ирокеза - индеец.
Дружим 10 лет, интересный, ленивый, добрый, писатель – сказочник-фантазер. Ходит в перьях и крыльях. 
У него тоже астма, как у Багрицкого, я всегда для него имею пластиковую дыхалку и служу ему мировой энциклопедией, он знает про Багрицкого, что: 
он был большой, сильный, болел астмой и писал стихи. 
Вы думаете, Багрицкий много видел? Нет, мало. Кровь, грязь, смерть - этого много. 
Целыми днями сидел в своей хатынке: на голом матрасе, в белом войлочном халате, как буддийский монах. 
А на щеке черная повязка. У него была копна рано седеющей шевелюры, а впереди не доставало зубов, а еще не сгибался палец на руке и был громадный шрам на щеке. ( от флюса). 
Он с утра до ночи читал романы Стивенсона, отрываясь только чтобы поесть, а еще он любил рассказы Лескова. Для меня это важно, я люблю читать то, что любили те, кого я люблю. 
А этот полосатый матрац Багрицкого (в красную полоску), на котором он умер в 38 лет, мелькнул в «Двенадцати стульях», в общаге Коли и Лизы, той Лизы, которую Киса разводил, и она чуть не повелась, потому что ненавидела вегетарианские сосиски. 
Багрицкий тож терпеть не мог вегетарианского, он писал:

"Там всходит огромная ветчина,
пунцовая, как закат,
И перистым облаком влажный жир
Ее обволок вокруг.
Там яблок румяные кулаки
вылазят вон из корзин;
Там ядра апельсинов полны
Взрывчатой кислотой.
Там рыб чешуйчатые мечи..."

...так сидя на матрасе, скрестив по-турецки ноги, кашлял и плохо дышал.
К морю ходить не любил, боялся его. Бронхиальную астму получил по наследству от отца. Отец был маклером, его звали Годел Дзюбин. Они жили в Одессе на Ремесленной улице, в маленькой двухкомнатной квартире.
Лет 20-ти с небольшим Багрицкий служил в одесской милиции, потому что ему нравился пистолет, а вообще он не хотел колебать мировые струны.
Так Олеша сказал: «Не надо колебать мировые струны». 
Хорошо (прости Боже), что Багрицкий рано умер, потому что его жену посадили на 19 лет, а сына убили в начале войны. 
Он чудесный, волшебный, но не ровный - время было рваное. А вкус он черпал из Рембо и Бернса, Вальтера Скотта и Гуда, но многое прозревал сам. Таким его вижу:

Рельефами расписанные дюны,
Цветение каштановых свечей,
Воланчик на волне лимонно-лунный
Выхватывает нос рыбачьей шхуны,
Гудит маяк в разветренность ночей.

Он в ламаистском войлочном халате
Сидит на ржавой, вдавленной кровати
– буддийский неприкаянный монах.
В лампадно догорающем закате
Бормочут губы - исповедь в стихах.

В квартире на Ремесленной бардак,
Он занят - слов причудливая пляска,
За скрип пера цепляется строка…
Под черною затрепанной повязкой
Багровым шрамом взорвана щека.

"Колеблют думы мировые струны",
Как волны пришвартованные шхуны.
...Всклокоченною тенью в стену врос,
Ерошит надо лбом копну волос –
Седины цвета перца с крупной солью.

Ему немногим больше тридцати.
Щербатый рот подергивает болью,
В больницу натощак не доползти...
Набухли вены кровью темно-красной,
И бронхи дышат застарелой астмой,

и тяжко снова дух перевести...
Он вслух читает Бернса и Ли Бо,
Небритые сжимает скулы голод.
Он так красив, так несчастливо молод,

Взволнован Вальтер Скоттом и Рембо.
Как хорошо исчезнуть в вечном сне,
Не ждать апреля, умереть к весне,
Не дописать тетрадную страницу...

Не знать, что сын погибнет на войне,
Сгноят жену советские темницы…
...Луна в рассветном плавает вине,
Листаю старый томик в тишине –

Он так давно в строю стоит, пылится...
И проступает в серой пелене,
В забытой незнакомой новизне,
На коленкоре оттиском – Багрицкий.

Евгений Глушаков


Багрицкий




Как мало поэт написал,
Как мало отпело по жилам
Высоких, священных начал...
А, впрочем, ещё ведь и жил он.
Густыми ночами храпел,
Нырнув с кожаном под тачанку,
А то за овином – в репье
Играл с недотрогой в молчанку.
Смеялся, любил, ревновал,
Раскидывал веером карты,
Кого-то срубил наповал
Из недругов, самых заклятых.
А если явились стихи
И выпелись чуть хрипловато,
То это, как отдых в степи
Под красной гармонью заката.

воскресенье, 10 марта 2019 г.

Борис Корнилов


ЭДУАРДУ БАГРИЦКОМУ 


Так жили поэты. 
А. Блок 


Охотник, поэт, рыбовод... 

А дым растекался по крышам, 
И гнилью гусиных болот 
С тобою мы сызнова дышим. 

Ночного привала уют 
И песня тебе не на диво... 
В одесской пивной подают 
С горохом багровое пиво, 

И пена кипит на губе, 
И между своими делами 
В пивную приходят к тебе 
И Тиль Уленшпигель и Ламме. 

В подвале сыром и глухом, 
Где слушают скрипку дрянную, 
Один закричал петухом, 
Другой заказал отбивную, 

А третий - большой и седой - 
Сказал: 
- Погодите с едой, 
Не мясом единственным сыты 
Мы с вами, друзья одесситы, 
На вас напоследок взгляну. 
Я завтра иду на войну 
С бандитами, с батькой Махною... 

Я, может, уже не спою 
Ах, Черному, злому, ах, морю 
Веселую песню мою... 
Один огорчился простак 
И вытер ненужные слезы... 
Другой улыбнулся: 
- Коль так, 
Багрицкий, да здравствуют гёзы! - 
А третий, ремнями звеня, 
Уходит, седея, как соболь, 
И на ночь копыто коня 

Он щепочкой чистит особой. 
Ложись на тачанку. 
И вся 
Четверка коней вороная, 

Тачанку по ветру неся, 
Копытами пыль подминая, 
Несет партизана во тьму, 
Храпя и вздымая сердито, 

И чудится ночью ему 
Расстрел Опанаса-бандита... 
Охотник, поэт, рыбовод... 
А дым растекался по крышам, 
И гнилью гусиных болот 
С тобою мы сызнова дышим. 

И молодость - горькой и злой 
Кидается, бьется по жилам, 
По Черному морю и в бой - 
Чем радовался и жил он. 

Ты песни такой не отдашь, 
Товарищ прекрасной породы. 
Приходят к нему на этаж 
Механики и рыбоводы, 

Поэты идут гуртом 
К большому, седому, как замять,
Садятся кругом - потом 
Приходят стихи на память. 

Хозяин сидит у стены, 
Вдыхая дымок от астмы, 
Как некогда дым войны, 
Тяжелый, густой, опасный,
 
Аквариумы во мглу 
Текут зеленым окружьем, 
Двустволки стоят в углу - 
Центрального боя ружья. 

Серебряная ножна 
Кавалерийской сабли, 
И тут же начнет меж нас 
Его подмосковный зяблик. 

И осени дальней цвесть, 
И рыбам плескаться дружно, 
И всё в этой комнате есть, 
Что только поэтам нужно. 

Охотник, поэт, рыбовод, 
Венками себя украся, 
В гробу по Москве плывет, 
Как по морю на баркасе. 

И зяблик летит у плеча 
За мертвым поэтом в погоне, 
И сзади идут фырча 
Кавалерийские кони. 

И Ламме - толстяк и простак - 
Стирает последние слезы, 
Свистит Уленшпигель: коль так, 
Багрицкий, да здравствуют гёзы. 
И снова, не помнящий зла, 
Рассвет поднимается ярок, 
У моего стола Двустволка - его подарок. 
Разрезали воду ужи 
Озер полноводных и синих. 

И я приготовил пыжи 
И мелкую дробь - бекасинник, - 
Вставай же скорее, 
Вставай 
И руку на жизнь подавай. 

2 марта 1934

Городницкий А.М.


Багрицкий



Чья это память проснулась? — Тише.
Оставим старухам девичьи сны.
Восемнадцатилетний Багрицкий стихи о Суворове пишет,
В Одессе, на Ремесленной улице, на краю Мировой войны.

Медлительный и вихрастый, о чём ты думаешь, рыжий?
За дверью лает собака, звенит оса на стекле.
Ещё далеко до астмы, до Революции ближе.
Жизнь непочатым хлебом лежит на твоём столе.

А день наступит последний, уронит свет на бульвары.
Станут ненужными рыбы и синий весенний гром.
Тогда запоют над тобою серебряные фанфары,
Поскачет с весёлым цокотом за гробом эскадрон.

Но не убита поэзия. Не оттого ли
Выяснится, что почести отданы были зря,
Вдове твоей русские тюрьмы поведают о неволе,
Будут морить её голодом русские лагеря?

Но не убита поэзия. Не потому ли
Далеко от Новодевичьего, в ночном бою,
В лицо твоё молодое ударит немецкая пуля,
Расплещет немецкая пуля чистую кровь твою?

Будут опять мальчишки играть по дворам в пятнашки,
Не глядя на безымянные памятники пехоты.
Не принято нынче в квартирах вешать на стены шашки.
В заводах и стройках Кунцево — место твоей охоты.

Но это ещё не скоро. Кругом тишина и крыши,
И можно мечтать о славе, подвигах и о милых.
Восемнадцатилетний мальчик стихи о Суворове пишет,
И нефтяное солнце вспыхивает в чернилах.

Вспоминая Багрицкого



Помолчу и вспомню:
марш кавалерийский,
Коммуналка тесная,
школьные уроки,
На фанерной полке —
тоненький Багрицкий,
памятные с детства
яростные строки.
Не ступить ногою
в кованое стремя.
Дружба с чёрной птицей
всё перекроила.
Пролетели годы.
Поменялось время.
Стала заграницей
ридна Украина.
Отгремели гимны
для земного бога.
Подвиги бесплодны
для земного рая.
Не хочу погибнуть,
как Иосиф Коган,
У крестьян голодных
жито отбирая.
Прохудилась кровля.
Обветшали стены.
Времена сердиты, —
трудно предсказать их.
Прежде шли в герои,
нынче - в бизнесмены.
Прежде шли в бандиты,
а теперь - в казаки.



1994

Виктор Любецкий




Читаю поэтов двадцатого века

И содержатель твой одет
В тончайший шелковый жилет,
И нанимает третью прачку,—
А ты мечтаешь, как поэт:
«Куплю японскую собачку».
Э.Г.Багрицкий


Читаю поэтов двадцатого века,
И падают слёзы невольно из глаз…
Как будто мне дали таинственный слепок
Из раньше неведомых, сказочных фраз.

А время? Голодные, страшные годы…
Война, революция, снова война
Гражданская… Нищатся души народов,
В крови захлебнулась родная страна…

И в этой, разорванной кем-то на части,
Но всё же – загадочной, как малахит
России, с её обезумевшей властью,
Вдруг голос Багрицкого тихо звучит:

Что бредят ещё о японской собачке…
И тут же маячит от дамы скелет,
Не здешней совсем, пребывающей в спячке…
И станет собачка ей та – на обед…

Читаю поэтов двадцатого века –
Таких необычных, воздушных, живых…
Их вождь был под стать кровожадным ацтекам,
Принёсший всех в жертву за призрачный миф…

суббота, 9 марта 2019 г.

Эрнст Саприцкий


Эдуарду Георгиевичу Багрицкому 
1895-1934


Родители?
Но в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки… 
Э. Багрицкий


Отринул он происхожденье,
Тысячелетье рода своего,
И мудрость сотен поколений,
Что жили с верой до него.

Он только дикость в них увидел,
Их устыдился нищеты,
И прошлое возненавидев,
Их оплевал наивные мечты.

Нарушив заповедь святую,
Другого «Бога» возлюбил,
Но оказалось все в пустую,
Кумир его повержен был.

О, отщепенцы и изгои,
Вы душу продали свою,
Но ваша грязь, ваши помои
Тысячелетнюю не замутят струю.

Леон Гольдманн


Багрицкому Эдуарду. Певец



http://er3ed.qrz.ru/bagritsky.htm


Энергичные жесты, одесский жаргон,
Запах моря, солёного ветра,-
А вокруг - желторотая стая "ворон",
Ловит каждое слово метра.

Выразительный обрис, стремительность строф,
Искры сабельного порыва
И звенит в его строках атака из снов,
Кровь и пот, лошадиная грива.

Как весенний порыв, словно лава огня,-
Он пронёсся по жизни, оперившись едва,
Те стихи, как подпруга, и кружит голова,
«Не погибла молодость, молодость жива!

Нас водила молодость в сабельный поход,
Нас бросала молодость на кронштадский лёд,
Боевые лошади уносили нас,
На широкой площади убивали нас,

Но в крови горячечной подымались мы
Но глаза незрячие открывали мы...
Чтобы в этом крохотном теле навсегда
Пела наша молодость, как весной вода»

Багрицкого руллады не унесут века
Не сгинет наша молодость, как в небе синева...
Нет, я не верю, знаю - та кровь не умерла,
Она бурлит поныне, она ещё жива!

И пусть гнусятся волки - нас не согнуть опять,
Мы выпрямимся звонко - воспрянет наша рать!
И зазвучат пророчески на века - слова:
Не погибнет молодость, молодость жива! 

четверг, 7 февраля 2019 г.

Василий Романенков


Дума о Когане




Ты глядел в глаза винтовке,
Ты погиб как надо!..
Э. Багрицкий


"Когда б не Коган, - мыслил Опанас, -
Горели б ярче зори над Полтавой,
И коммуняк я бил бы только справой,
Поскольку был бы правым каждый раз,
Когда б не он". Так мыслил Опанас.

"Когда б не Коган, мать его яти,
Не иссякала самогонка в кружке,
И в рот летели б казакам галушки
Без промедленья с двух и до пяти,
Когда б не этот, мать его яти!"

"Когда б не Коган, было б все не так:
Паслись бы мирно в поле кони, козы,
И было б вволю жита и навоза,
И танцевал бы добрый люд гопак,
Когдаб не Коган, хрен ему в пятак!"

"Ах, этот Коган, вечно нос совал
В чужой амбар, размахивал наганом.
Ходил в очках и не носил жупана,
И девок не таскал на сеновал.
Ну что за Коган, черт его б подрал!"

"А по нутру он форменный злодей,
Творит разбой с упором на идею,
Но лишь одна идея у злодея -
До нитки обобрать вокруг людей.
Ах, этот нехристь, форменный злодей!"

"Конечно, Коган говорить мастак,
Мол, продотряд спасает Украину...
Пошлю ему, пожалуй, пулю в спину,
Я не Иуда. Получилось так,
А речи каждый говорить мастак".

Библейским не был Коган мудрецом,
Но выдал перл, мигая сквозь очочки:
"Что, Опанас, совсем дошел до точки?
Слабо стрельнуть не в спину, а в лицо?"
И наливались небеса свинцом,

И не было в душе убийцы мира,
И улыбался Опанасу Ирод...

 

суббота, 2 февраля 2019 г.

Валентин Катаев


Мама в шушуне и драники 



Публикую следующий отрывок из книги В. Катаева «Алмазный мой венец».
Птицелов – Э. Багрицкий, королевич – С. Есенин. 
Драчены, драники – оладьи из тёртого картофеля.
Шушун - кофта, типа телогрейки.


В 1925 году Валентин Катаев почти насильно вывез Эдуарда Багрицкого из Одессы в Москву.
. . . .
Я и глазом не успел моргнуть, как имя птицелова громко прозвучало на московском Парнасе. Молва о нем покатилась широкой волной. И моя слабенькая известность сразу же померкла рядом со славой птицелова.

Однако когда мы сидели на потертой бронзовой цепи возле памятника Пушкину и сочиняли сонеты, молва о птицелове еще не дошла до ушей знаменитого королевича.
Беседа наша была душевной. Королевич, ничуть не кичась своей всероссийской известностью, по-дружески делился с нами, как теперь принято выражаться, творческими планами и жаловался на свою судьбу, заставившую его, простого деревенского паренька, жить в городе, лишь во сне мечтая о родной рязанской деревне.

Тут он, конечно, немного кокетничал, так как не таким уж простым был он парнем, успел поучиться в университете Шанявского, немного знал немецкий язык, потерся еще в Санкт-Петербурге среди знаменитых поэтов, однако время от времени в нем вспыхивала неодолимая жажда вернуться в Константиново, где на пороге рубленой избы с резными рязанскими наличниками на окошках ждала его старенькая мама в ветхом шушуне и шустрая сестренка, которую он очень любил.

…мы очутились в пивной, где жажда родной рязанской земли вспыхнула в королевиче с небывалой силой.

Стихи, которые мы, перебивая друг друга, читали, вдруг смолкли, и королевич, проливая горькие слезы и обнимая нас обеими руками, заговорил своим несколько надсадным голосом как бы даже с некоторым иностранным акцентом (может быть, чуть-чуть немецким), неточно произнося гласные: «э» вместо «а», «е» вместо «и», «ю» вместо «у» и так далее. Акцент этот был еле заметен и не мешал его речи звучать вполне по-рязански.

– Братцы! Давайте плюнем на все и махнем в Рязань! Чего там до Рязани! Пустяки. По железке каких-нибудь три часа. От силы четыре. Ну? Давайте! А? Я вас познакомлю с моей мамой. Она у меня славная, уважает поэтов. Я ей все обещаюсь да обещаюсь да все никак не вырвусь. Заел меня город, будь он неладен…

…несмотря на наши возражения, что, мол, как же это так вдруг, ни с того ни с сего ехать в Рязань?… А вещи? А деньги? А то да се?
Королевич ничего и слышать не хотел. У него уже выработался характер капризной знаменитости: коли чего-нибудь захочется, то подавай ему сию же минуту. Никаких препятствий его вольная душа не признавала.

Вынь да положь!

Деньги на билеты туда, если скинуться, найдутся. До Рязани доедем. А от Рязани до Константинова каким образом будем добираться? Ну, это совсем пустое дело. На базаре в Рязани всегда найдется попутная телега до Константинова. И мужик с нас ничего не возьмет, потому что меня там каждый знает. Почтет за честь. Поедем на немазаной телеге по лесам, по полям, по березнячку, по родной рязанской земле!… С шиком въедем в Константинове! А уж там не сомневайтесь. Моя старушка примет вас как родных. Драчен напечет. Самогону выставит на радостях. А назад как? Да очень просто: тут же я ударю телеграмму Воронскому в «Красную новь». Он мне сейчас же вышлет аванс. За это я вам ручаюсь!
Ну, братцы, поехали!

Он был так взволнован, так настойчив, так убедительно рисовал нам жизнь в своем родном селе, которое уже представлялось нам чем-то вроде русского рая, как бы написанного кистью Нестерова. Мы с птицеловом заколебались, потеряв всякое представление о действительности, и вскоре очутились перед билетной кассой Казанского вокзала, откуда невидимая рука выбросила нам три картонных проездных билета, как бы простреленных навылет дробинкой, и королевич сразу же устремился на перрон, с тем чтобы тут же, не теряя ни секунды, сесть в вагон и помчаться в Рязанскую губернию, Рязанский уезд. Кузьминскую волость, в родное село, к маме.

Однако оказалось, что поезд отходит лишь через два часа, а до этого надо сидеть в громадном зале, расписанном художником Лансере.

Лицо королевича помрачнело.

Ждать? Это было не в его правилах. Все для него должно было совершаться немедленно – по щучьему веленью, по его хотенью.

Полет его поэтической фантазии не терпел преград. Однако законы железнодорожного расписания оказались непреодолимыми даже для его капризного гения.

Что было делать? Как убить время? Не сидеть же здесь, на вокзале, на скучных твердых скамейках.
В то время возле каждого московского вокзала находилось несколько чайных, трактиров и пивных. Это были дореволюционные заведения, носившие особый московский отпечаток. Они ожили после суровых дней военного коммунизма – первые, еще весьма скромные порождения нэпа.

После покупки билетов у нас еще осталось немного денег – бутылки на три пива.

Мы сидели в просторной прохладной пивной, уставленной традиционными елками, с полом, покрытым толстым слоем сырых опилок. Половой в полотняных штанах и такой же рубахе навыпуск, с полотенцем и штопором в руке, трижды хлопнув пробками, подал нам три бутылки пива завода Корнеева и Горшанова и поставил на столик несколько маленьких стеклянных блюдечек-розеток с традиционными закусками: виртуозно нарезанными тончайшими ломтиками тараньки цвета красного дерева, моченым сырым горохом, крошечными кубиками густо посоленных ржаных сухариков, такими же крошечными мятными пряничками и прочим в том же духе доброй, старой, дореволюционной Москвы. От одного вида этих закусочек сама собой возникала такая дьявольская жажда, которую могло утолить лишь громадное количество холодного пива, игравшего своими полупрозрачными загогулинами сквозь зеленое бутылочное стекло.

Снова началось безалаберное чтение стихов, дружеские улыбки, поцелуи, клятвы во взаимной любви на всю жизнь.

Время от времени королевич выбегал на вокзальную площадь и смотрел нa башенные часы Николаевского вокзала, находившегося против нашего Казанского.

Время двигалось поразительно медленно. До отхода поезда все еще оказывалось около полутора часов.

Между тем наше поэтическое застолье все более и более разгоралось, а денег уже не оставалось ни копейки. Тогда птицелов предложил вернуть обратно в кассу его билет, так как он хотя и рад был бы поехать в Рязань, да чувствует приближение приступа астмы и лучше ему остаться в Москве. Он вообще был тяжел на подъем.

Мы охотно согласились, и билет птицелова был возвращен в кассу, что дало нам возможность продлить поэтический праздник еще минут на двадцать. Тогда королевич, который начал читать нам свою длиннейшую поэму «Анна Снегина», печально махнул рукой и отправился в кассу сдавать остальные два билета, после чего камень свалился с наших душ:

слава богу, можно уже было не ехать в Рязань, которая вдруг в нашем воображении из нестеровского рая превратилась в обыкновенный пыльный провинциальный город, и королевич, забыв свою старушку маму в ветхом шушуне и шуструю сестренку и вообще забыв все на свете, кроме своей первой разбитой любви, продолжал прерванное чтение поэмы со всхлипами и надсадными интонациями:

– …когда-то у той вон калитки мне было шестнадцать лет, и девушка в белой накидке сказала мне ласково «нет»! Далекие, милые были – тот образ во мне не угас…

При этих щемящих словах королевич всхлипнул, заплакал горючими слезами, по моим щекам тоже потекли ручейки, потому что и я испытывал горечь своей первой любви, повторял про себя такие простые и такие пронзительно-печальные строчки:

«Мы все в эти годы любили, но мало любили нас».

Даже холодный парнасец птицелов, многозначительно поддакивавший каждой строфе «Анны Снегиной», опустил свою лохматую голову и издал носом горестное мычание: видно, и его пронзили эти совсем простые, но такие правдивые строчки, напомнив ему «тихие медовые глаза», давно уже как бы растворившиеся в магической дымке прошлого, не совсем, впрочем, далекого, но невозвратимого, невозратимого, невозвратимого…

===================
Одним словом, вместо Константинова мы, уже глубокой ночью, брели по Москве, целовались, ссорились, дрались, мирились, очутились в глухом переулке, где у королевича всюду находились друзья – никому не известные простые люди.

Мы разбудили весь дом, но королевича приняли по-царски, сбегали куда-то за водкой, и мы до рассвета пировали в маленькой тесной комнатке какого-то многосемейного мастерового, читали стихи, плакали, кричали, хохотали, разбудили маленьких детей, спавших под одним громадным лоскутным одеялом, пестрым, как арлекин, ну и так далее.

А потом скрежет первых утренних трамваев, огибающих бульвары кольца А и тогда еще не вырубленные палисадники кольца Б, в которых весной гнездились соловьи, будя на рассвете разоспавшихся москвичей.

==============

Фото из НЕТа. Есенин читает стихи своей матери., Э.Багрицкий.

суббота, 13 октября 2018 г.

Юлия Зазимко

Думай думу с Эдуардом Багрицким


            Всходит солнце боевое
         Над степной дорогой,
            На дороге нынче двое -
Опанас и Коган.
               Эдуард Багрицкий

Не суди, да не судим будешь!
Тот, кто в жизни не хлебнул лиха,
Посмотри и посиди тихо,
Чай не рыбу в омутке удишь!
А гражданская война - горше хрена,
Не вареник с вишней -брюху услада.
Чтобы городу не встать на колено,
По станицам рыщет смерч продотряда.
Отдавай излишки все строго,
Вынимай из захорон жито!
А не то, тебя в расход Коган!
А с дырой в башке как жить-то?
Опанас хитрит - и нашим и вашим.
Для чужих послужит он в продотряде.
Для своих же, тех кто сеет и пашет -
Не сподручно быть ему злобным татем.
Ох и смута! Ох и страшная доля!
И дровишек поналомано много.
Бродят брагой посередь Гуляй-Поля
Опанас Панько и комисар Коган.
Раз уж взялся за ружье -вытри слюни,
Не трясись, не околачивай дули!
Вот и Коган на Панька только плюнул,
И подставил лоб под глупую пулю.
Раз уж взялся за ружье - кровь на пальцах
Прикипит рубцом до смертного часа!
Коган - жид не убежал словно заяц
И оставил в дураках Опанаса.
Не суди да не болтай слишком много!
Все воздастся, не взирая на лица.
Кто правее Опанас или Коган
Думай думу с Эдуардом Багрицким!
*   *   *

Марк Луцкий

Душа Багрицкого 


(из цикла венка сонетов, посвящённых поэтам серебряного века) 

1
Для одессита характерен стих,
Дал поэтов многих этот город,
Видно, существует мощный повод
Для рожденья здесь творцов таких.
То ли море свой привносит штрих,
То ли воздух южным солнцем вспорот,
Но неважно, стар ты или молод,
Будешь под наркозом строк шальных.
«Как летний дождь, приходит вдохновенье,
Осыплет сердце и в глазах сверкнёт.
Волна и ночь в торжественном движенье
Слагают ямб … И этот ямб поёт …» *
И сердце к восприятию готово,
У него прочувственное слово.
_________________________________
* Э. Багрицкий, «Одесса (Клыкастый месяц …)»
1923, 1929

2
У него прочувственное слово,
Почему? История за ним!
Это не рассеется, как дым,
Не забыть отеческого крова.
Не бывает ничего другого,
Все мы дышим воздухом былым,
Вырастаем, любим и браним,
Во Вселенной ничего не ново.
«А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытиё.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие моё?» *
Из детства, строгого и озорного,
Шаг за шагом видим Птицелова,
________________________
* «Происхождение», 1930

3
Шаг за шагом видим Птицелова …
Обожая страстно трели птиц,
Ненавидел грозный шум столиц
И всего, что было показного.
О природе мог писать толково,
О свободе щеголих-синиц …
Дидель, Марта – сколько разных лиц, *
Где ещё вы видели такого?
«Любовь к соловьям – специальность моя,
В различных коленах я толк понимаю:
За лешевой дудкой – вразброд стукотня,
Кукушкина песня и дробь рассыпная». **
Воспевает с чувством птах своих!
А вокруг набор годов лихих.
________________________
* Дидель, Марта – персонажи из стихотворения
«Птицелов» 1918,1926
* *«Стихи о соловье и поэте» 1925

4
А вокруг набор годов лихих,
Испытаний выпало немало,
Вновь война показывает жало,
Век двадцатый далеко не тих.
Сколько душ загублено людских!
Брат на брата шёл, подняв забрало,
Сотни тысяч их поубивало,
Плачет девушка – погиб жених ...
«И в каждой битве знак особый
Дела героев освещал
И страшным блеском покрывал
Земле не преданные гробы…» *
Бесновалось время, словно псих,
Бурный темперамент не утих.
_____________________________
* «Знаки» 1920

5
Бурный темперамент не утих,
Далеко поэтам до Парнаса …
Злоключенья парня Опанаса,
Гром матерный – выноси святых.
Голод. На столе несвежий жмых,
И того, как видно, нет запаса,
Где добыть картошки, соли, кваса?
Чем кормить детишек шестерых?
«В степях гуляет ветер беззаботный,
И небо жаворонками полно,
Здесь шли: Зеленый, Ангел, Заболотный,
Тютюнник, и Петлюра, и Махно» *.
Пожар войны – для голода основа,
А с годами разгорался снова.
_________________________________
* «АМССР» 1924

6
А с годами разгорался снова ,
Тот юбилейный и жестокий век,
И столько было в нём кровавых вех,
Что запросто хватило б для иного.
И продолжал вести себя сурово,
Был в нём букашкой мелкой человек,
Какой-то сногсшибательный набег,
Сосредоточье смерча вихревого.
«Я не знаю, где зарыты
Опанаса кости:
Может, под кустом ракиты,
Может, на погосте...» *
Степь, ковыль и тощая корова …
Где ты, символ счастия, – подкова?
____________________________
* «Дума про Опанаса» 1926

7
Где ты, символ счастия, – подкова?
Может, с нею Коган-коммунист?
Ведь амбар хозяйский выбран, чист,
Там осталась лишь одна полова.
Горизонты выглядят багрово,
Рад им хладнокровный пейзажист,
Разрисован живописный лист,
Только нет в нем Когана живого.
«С Черноморья по дорогам
Пыль несется плясом,
Носом в пыль зарылся Коган
Перед Опанасом...» *
Вспомнят ли когда-нибудь о них?
Резко жизнь порою бьёт под дых.
_______________________________
* «Дума про Опанаса» 1926

8
Резко жизнь порою бьёт под дых
Правых и неправых-виноватых,
Часто субъективно и предвзято,
Без законов, судей, понятых.
Разобраться бы в делах простых,
Но простое сложностью чревато,
Помнится, история богата –
Множество примеров роковых.
«И силою пятизарядной
Оттуда вырвется удар,
Оттуда, яростный и жадный,
На город ринется пожар». *
Военный хаос – не для глаз объект,
Истинным художникам – респект.
__________________________
* «Освобождение», 1923

9
Истинным художникам – респект,
Лирикам, романтикам – тем боле.
Обожал романтику до боли,
Знал в ней и язык, и диалект.
Главное здесь – чувство, не эффект,
Все подвластно неуемной воле,
Дело не в престижном ореоле,
Важно, чем наполнен интеллект.
«Романтика! Я подружился с тобой,
Когда с пожелтевших страниц Вальтер Скотта
Ты мимо окна пролетала совой,
Ты вызвала криком меня за ворота!» *
Хотя путей романтиков и много,
Цветников негусто на дорогах.
_________________________________
* «Стихи о поэте и романтике» 1925

10
Цветников негусто на дорогах,
Что на суше. Лучше на морях!
Сколько у Багрицкого в стихах
Моря в пейзажах и монологах.
Море в суеверных оберёгах
И в мечтах о дальних берегах,
Там, где бури и внезапный крах,
Жизнь в штормах и беспросветных смогах.
«Ранним утром я уйду с Дальницкой.
Дынь возьму и хлеба в узелке,-
Я сегодня не поэт Багрицкий,
Я – матрос на греческом дубке...» *
Море неизбежно взыщет строго,
Кажется, что жизнь в сплошных тревогах,
_______________________________
* «Возвращение» 1924

11
Кажется, что жизнь в сплошных тревогах,
И контрабандист, и флибустьер
Представляют нам такой пример –
Нужен фарт и повеленье Бога.
И удачи воровской немного,
Чтоб пройти поставленный барьер,
Здесь не выживает маловер,
Тут не терпят фальши и подлога.
«По рыбам, по звёздам проносит шаланду:
Три грека в Одессу везут контрабанду.
На правом борту, что над пропастью вырос:
Янаки, Ставраки, папа Сатырос» *
Преступникам почёт и комплимент?
Отчего возник такой аспект?
________________________
* «Контрабандисты» 1927

12
Отчего возник такой аспект?
От любви и к морю, и Одессе,
Потому и появлялся в прессе
Уголовный и иной субъект.
Тут корсар и сутенёр – комплект,
Что завяз в таинственном процессе,
Словно в старой криминальной пьесе
Авантюрный создают прожект.
«Скелеты бригантин, как черные бойцы,
Вонзили копья мачт в лазурную бумагу…
И пурпурный корсар безмолвно точит шпагу,
Чтоб гибель разнести в далекие концы». *
Романтичный сохраняя пыл,
Говорят, поэт адептом слыл.
______________________________
* «Пристань» 1915

13
Говорят, поэт адептом слыл
Самых необузданных фантазий.
Был своим среди Европ и Азий,
У алжирских берегов проплыл.
Потому, наверно, многим мил
Сонмом лиц и неприступных пассий,
Гордый Цезарь и предатель Кассий, –
Никого Багрицкий не забыл.
«Была пора: жесток и горд,
Безумно предводя бойцами,
С железным топотом когорт
Шел Цезарь галльскими полями...» *
Задорный тон со смертью не остыл,
Он в полёте, не слагает крыл.
_________________________
* «Знаки» 1920

14
Он в полёте, не слагает крыл.
Говорят: «Поэт не умирает!»
Если стар и млад его читает,
Значит, не напрасно жизнь прожил.
Пусть хотя б один – библиофил,
О тебе с любовью вспоминает,
И осанну добрую слагает,
Значит, есть в Поэте фронт и тыл.
«За топотом шагов неведом
Случайной конницы налёт,
За мглой и пылью – следом, следом –
Уже стрекочет пулемёт». *
Лучшие труды, мы помним их,
Для одессита характерен стих.
____________________________
* «Освобождение» 1923

Магистрал (акростих)

Для одессита характерен стих,
У него прочувственное слово,
Шаг за щагом видим Птицелова,
А вокруг набор годов лихих.
Бурный темперамент не утих,
А с годами разгорался снова,
Где ты, символ счастия, – подкова?
Резко жизнь порою бьёт под дых.
Истинным художникам – респект,
Цветников негусто на дорогах.
Кажется, что жизнь в сплошных тревогах,
Отчего возник такой аспект?
Говорят, поэт адептом слыл,
Он в полёте, не слагает крыл.