Вячеслав Левыкин

Письмо Чаадаева к Пушкину

Толпа поэта распинает,
Чтоб после памятник создать.
Себя до боли истязает,
Чтоб ненавидеть и страдать.

Мы называем государством
Ту часть земли,где человек
Подвержен страху и мытарствам,
Простив свой ненасытный век.

Пусть третий Рим другие ищут!
Всё погибает в мире том,
Где на шедевры дружно свищут,
Но тащат их немедля в дом.

Исправить их никто не сможет,
Им воровство и честь,и свет.
Червь накопительства их гложет,
Другой заботы больше нет.

Но ты,поэт,терпенью ссыльных
Всегда учись и передай
Потомству: под пятой могильной
Не погибает отчий край.

Тебя убьют,охранке дали
Неограниченную власть.
А чтобы тайно не читали,
Решатся полностью издать.

А я закончу жизнь уныло…
Вся философия не в счёт!
Когда невежды правят миром,
Толпа за ними вслед бредёт.

Гульнев Николай

Исповедь Петра Чаадаева

Никогда ни один народ не был менее пристрастен к самому себе, нежели русский народ, и не один народ не достиг также более славных успехов на поприще прогресса... Пётр Великий нашёл у себя дома только лист белой бумаги, и своей сильной рукой написал на нём слова – «Европа!» и «Запад!»...
Присмотритесь хорошенько, и вы увидите, что каждый факт нашей истории был нам навязан, каждая новая идея почти всегда была заимствована. Но в этом наблюдении нет ничего обидного для национального чувства... Повторяю, всё это нисколько не касается национальной чести.

               «Апология Сумасшедшего», Пётр Чаадаев, 1837 год

Вполне чужда тебе Россия,

Твоя родимая страна:

Её предания святые

Ты ненавидишь все сполна!...

А Православную Царицу

И Матерь Русских городов,

Сменить на пышную блудницу,

На Вавилонскую, готов! 

Поэт Николай Языков, 1844 год 

Предначертания – не в счёт,
Я внёс в умы благую лепту,
Но жизнь в России не течёт
По философскому рецепту,
По воле выдумок и строк,
По смыслу нашумевшей фразы,
И не указ для нас Пророк,
И высочайшие указы!
Мне – гром с разбуженных небес,
И мне молитва, с детства свята,
И я – не Брут, не Периклес,
И не мятежник у Сената,
И не гусар! Пропала прыть,
Нет к звону шпаги интереса –
Способен словом покорить,
Но я отныне - не повеса!
Я не угодник милых вдов
И глупых дам на светском бале,
Но удивить и их готов
В философическом запале!
Не для меня любовный дар,
Не для меня делиться лаской –
Где жар любви, где будуар,
Там Пушкин с кровью африканской,
Там сонм обыденных гуляк,
Там ночь лихие судьбы гонит,
А, звуки шпоры – «звяк да звяк!»,
Глядишь, и прошлое напомнит!
И пелена – долой с очей,
Я не зеваю утром сонно,
А вновь под звуки трубачей
Иду громить Наполеона!
Я пью горячее вино,
Я свой у старого бивака,
И верю, что Бородино,
Судьба Отчизны, а не драка!
Я в час годины Бога звал,
Я видел – Он намного ближе,
И по-гусарски ликовал,
Как Царь в поверженном Париже!
Но где победные полки?
И что в крови взрастили нивы?
Мы в час победный – высоки,
А в будний – глупы и ленивы!
И недалёк беспечный взгляд,
И заросли протоки тиной,
А царскосельский вахт-парад
Не удивит своей картиной!
И что былой гусарский кант?
Я выше вымысла и страха –
О, я не царский адъютант,
Не шут лощёного Монарха!
Да мне ли жить под каблуком?
Я не напрасно в бойню звался!
А вот с Семёновским полком,
Без сожаления расстался!
И не намерен век страдать,
Я не раскисну, я не сдобен,
А, угодить и угадать,
Я и в цивильном не способен!
Да мне ли выдумки вельмож?
Уже грядёт иная эра!
Не до масонских нынче лож
И давней тайны тамплиера,
Не до княгинь, не до княжон –
Я сам вести способен соло,
И, как Россия, заражён
Вполне тщеславием креола!
Я пью тщеславие до дна,
Мне с ним эпох подвластна кладка,
Мне Русь-Россия, вот она,
Как не библейская разгадка!
Вот мой Баян, не кельтский бард,
А вот князья и голос смуты,
Вот камни капищ и оград,
Вот выбор верного Малюты,
Вот тайный вздох и дикий лад,
И прозябаний дни и годы,
Вот звуки сказов и баллад
И громкий голос воеводы,
И время с царскою уздой,
И тени, что уходят хмуро,
И выбор жизни молодой –
Петра сакральная фигура!
Он расправляет парус-грот,
Он – на века Державный Гений,
Его к Европе поворот,
Его эпоха потрясений!
Его средь диких топей гать,
Его для нас навеки дыба –
Спешите всё-таки сказать
Монарху русское – «Спасибо!»
И крикнуть – «Подвиг повтори!
Ищи свою дорогу, Витязь!
Ведите, Русские Цари,
Смиритесь в немощи, смиритесь!»
...Я верил в царственность опек,
Я так считал, но не дождался,
И в свой смешной и дерзкий век,
Как вся Россия, заблуждался!
Я забывался дивным сном,
Я умным словом куролесил –
Философическим письмом
России будущность не взвесил!
Я расточал надежды пыл,
Я говорил, что завтра будет,
Но я Отечество любил -
Оно гусара не забудет!
...Я жил, наивностью звеня,
Я змием лез из старой кожи –
За то, что слушали меня,
Простите, дряхлые вельможи!
Я не открыл сокровищ ларь,
Не разбудил народец сонный,
И пусть считает Государь,
Что я почти умалишённый!
Нет! Я не думал налегке,
Я не был выдумкой для Света,
Вы не отыщите в строке
На Русь Великую навета!
Я волен думать и страдать,
Я прикипел к тяжёлой ноше,
А дум моих не разгадать
Непросвещённому святоше!
И мысль мою не перебить –
Перечитай и перепробуй,
Мне не дано великим быть,
А век ходить с душевной торбой!
Мне будоражить, не решать,
Мне остаётся в старой маске
В Английском клубе потешать
Вельмож казарменной закваски!
...Уйдут режим и не режим,
И мудрый предок скажет – «Знаем!
Печалью русской одержим
Гусар-философ Чаадаев!»
И разнесётся новый гром,
И в том – немалая отрада,
Добром, усмешкой, не добром
Вам поминать меня не надо!
Народу ж русскому – поклон,
За дерзкий ум, за взлёт и хватку!
...Я не менял на Вавилон
Россию, вечную загадку!
А, в размышлениях, корил,
Но и укоры песни пели –
Я Русь, как Мать, боготворил,
Что подняла нас с колыбели!
...Ко мне ж придите на заре
Без всякой черни и высочеств –
Навек в Донском Монастыре
Моя стихия одиночеств!

Гульнев Николай

В России проще быть гусаром 

                                 Петру Чаадаеву

Я не сермяжный, не посконный,
Я и живой, и не живой!
Всё проще - я умалишённый,
Я срез обиды ножевой.
Я - горечь, я - эпохи складка,
Живу, карабкаюсь во мгле,
Не сфинкс, но всё- таки загадка,
С великой думой на челе.
Я так шутил от нервной дрожи
И верил думам, не словам,
А что сказал - то мне дороже,
Что не сказал - дороже вам.
Я пыль российских потрясений,
И стал не тем, кем мог бы стать,
Я - человек, возможно гений,
Сумевший вымыслом блистать.
Душа уставшая, как келья -
Закрыть её я в ночь велю,
Всё на бумаге от безделья,
Всё потому, что не люблю!
Как говорят - довольно, баста,
Я пуст, как мой московский дом!
А может зря я бредил часто
Философическим письмом?
А может зря, а может даром
Стекло считали мы за твердь?
... В России проще быть гусаром
И на дуэли умереть.

Александр Дыбин

ДВА ПРАОТЦА РОССИЙСКИХ ДИССИДЕНТОВ 

( Герцен, Чаадаев)

Как мало сходства было между ними:
Тот был католик, этот - атеист...
Как разны были мыслями своими:
Глубокий мистик - и социалист!
Один не верил в будущность России,
Другой - ее набатом пробуждал
И, видя в ней лишь гнет да тиранию,
Весь строй ее сурово осуждал!
Но их роднило духа благородство:
Свет их ума бесстрашно озарял
В глубокой мгле сокрытые уродства
И не химерам - фактам доверял!
Однако принимали за химеры
Они и то, чем Русь была сильна:
Старинные обычаи и Веру,
На коих вечно зиждилась она;
Средневековый дух ее народа -
Как признак темноты и простоты...
Такой стране - и сразу дать свободу?
Наивные, опасные мечты!
И правда, если сеет лишь уныье,
И ненависть стремится пробуждать -
Вовек пребудет горькою полынью:
Добра от этой "правды" тщетно ждать!
А мудрость в том, наверное, таится,
Чтоб Божью Правду сердцем восприять:
Не к гневным обличениям стремиться,
А Мир, как есть, с любовью принимать! 

Игорь Волгин

Чаадаев

Задуть заплывшую свечу,
закрыть Жан-Жака, чертыхнуться
и в щегольскую епанчу,
мрачнея, глубже запахнуться.

Внизу шумят наперебой,
и пляшут блики на лосинах,
и звон стекла, и, боже мой,
нельзя ж так врать на клавесинах!

Но что, по правде говоря,
взять с этих жалких рестораций,
где мечут банк фельдъегеря
в потугах тщетных – отыграться.

Что ждать от сумрачной страны –
альянса блудного с Востоком –
в тенетах рабской тишины,
в сем небрежении жестоком!

Что проку – гласно, напролом,
явив предерзостную вольность,
философическим пером
зло уязвить благопристойность!

Оставь – и бога не гневи!
У нас не жалуют витийства,
у нас в медлительной крови
отравный привкус византийства.

Не проще ль – жертвою страстей
вкусить забвенья и бесславья
вдали от бдения властей,
народности и православья.

И, озирая долгий ряд
друзей опальных и казненных,
бежать куда глаза глядят
от глаз участливо-казенных.

…Но разве есть еще одна
с такими ж скорбными очами –
Россия, горькая страна,
отчизна веры и печали.

И разве сгинули как дым
мятежной юности призывы:
«Пока свободою горим,
пока сердца для чести живы…»

Александр Городницкий

ЧААДАЕВ

                   И на обломках самовластья Напишут наши имена.
                                            А. Пушкин "К Чаадаеву"
Потомок Чаадаева, сгинувший в сороковом,
На русский язык перевел большинство его писем.
Из бывших князей, он характером был независим,
На Зубовской площади жил и в Бутырках потом.
Уверенный духом, корысти и страха лишен,
Он в семьдесят девять держался, пожалуй, неплохо,
И если записке Вернадского верить, то он
Собою украсить сумел бы любую эпоху.
Он был арестован и, видимо, после избит
И в камере умер над тощей тюремной котомкой.
А предок его, что с портрета бесстрастно глядит,
Что может он сделать в защиту себя и потомков?
В глухом сюртуке, без гусарских своих галунов,
Он в сторону смотрит из дальней эпохи туманной.
Объявлен безумцем, лишенный высоких чинов,
Кому он опасен, затворник на Старо-Басманной?
Но трудно не думать, почувствовав холод внутри,
О силе, сокрытой в таинственном том человеке,
Которого более века боятся цари.
Сначала цари, а позднее - вожди и генсеки.
И в тайном архиве, его открывая тетрадь,
Вослед за стихами друг другу мы скажем негромко,
Что имя его мы должны написать на обломках,
Но нету обломков, и не на чем имя писать.

Олег Чухонцев

Чаадаев на Басманной

Как червь, разрезанный на части,
ползет – един – по всем углам,
так я под лемехами власти
влачусь, разъятый пополам.

В парах ли винного подвала,
в кругах ли просвещенных дам
влачусь – где наша не бывала!
А между тем – ни тут, ни там.

Да я и сам не знаю, где я,
как будто вправду жизнь моя
загадка Януса – идея
раздвоенности бытия.

Когда бы знать, зачем свободой
я так невольно дорожу,
тогда как самому – ни йотой –
себе же не принадлежу.

Зачем в заносчивом смиренье
я мерюсь будущей судьбой,
тогда как сам я – в раздвоенье –
и не бывал самим собой.

Да что я, не в своем рассудке?
Гляжу в упор – и злость берет:
ползет, как фарш из мясорубки,
по тесной улице народ.

Влачит свое долготерпенье
к иным каким-то временам.
А в лицах столько озлобленья,
что лучше не встречаться нам.

Е.Храмов

МОГИЛА В ДОНСКОМ МОНАСТЫРЕ

Так и прожил он век свой нелёгкий,
Вольнодумец, аббат, нелюдим,
Не прося чечевичной похлёбки,
Первородством лишь сытый своим.

И листы сентябрей опадают
На распластанную плиту.
"ПЁТРЪ ЯКОВЛЕВИЧЪ ЧААДАЕВЪ", -
Больше там ничего не прочту.

Так бы справиться с днями своими,
Чтоб, когда отзвенит колесо,
Оставалось одно только имя
И оно объясняло бы всё.

П. Кошель

ЧААДАЕВ

Метель во дворе хороводит.
Он рано, до света встает.
В китайском халате выходит,
незрячую свечечку жжет.

До Рима далеко.
Сурово грозит он виденьям в окне.
Уже сумасшедшее слово
коробится в черной строке.

Знобящая стужа отчизны
стучится и спать не дает.
На склоне почти и не жизни
в бутылку чернил подольет.

Подсуден лишь господу богу,
а вовсе не шуму статей,
он мне повстречается к сроку
в толкучке за сорок рублей.

За русскими злыми годами,
в холодный предутренний час
Петр Яковлевич Чаадаев
печется за нынешних нас.