Всеволод Рождественский

 ПУШКИН АЛЕКСАНДР

                                                      <1817>

Сбивая тростью лопухи,
Скользя мальчишеской походкой,
Слагал он легкие стихи
Строфою звонкой и короткой,
Луна сверкала на траве,
В аллеях пятна разливая,
А пунш гусарский в голове
Шумел, гудел, не умолкая.
Как он махнул через забор!
И пес отпрыгнул, не залаяв.
Конечно, Юрьев был остёр
И улыбнулся Чаадаев.
Вольнолюбивые мечты,
Куплеты бурного Парижа…
А всё ж заветные листы
Здесь на груди и к сердцу ближе.
В помарках рукопись была,
Срывался голос, неуверен.
«Твоя прелестница мила,—
Подняв стакан, сказал Каверин.—
Она напоминает мне
Сильфиду школы театральной.
Не по ее ль, друзья, вине
Мы, как в балладе, все печальны?
Как ловко стал ты рифмовать!
Людмила — славная девчонка.
Но пить — так пить!» Пошла пылать
В ночи синеющая жженка.
Плясали, пели, снова пили,
Звенели рюмки здесь и там.
«Их важно чашники носили
И низко кланялись гостям».

* * *

Он шел в деревьях напрямик,
Потом вдоль озера с колонной,
Где вслед за мостиком возник
Чертог, луной осеребренный.
Он шел без мысли, наугад,
И вдруг — вздохнуть не стало силы:
Ведь это здесь волшебный сад,
Приют тоскующей Людмилы!
Беседка, озеро, луна,
И мимо, в серебристой дымке,
Слегка задев кусты, она
Скользнула в шапке-невидимке.
Листвы насмешлив разговор,
Лукаво озеро смеется,
И, запыхавшись, Черномор
В кустах за пленницей крадется…
Луна то выйдет, то зайдет…
Но что же он? Домой скорее!
Запомнить, записать! И вот
Через дорогу тень Лицея.
В четвертом этаже окно
Чуть отливает синевою.
В ночи затеплится оно,
Погаснет только пред зарею.