Лев Лосев

*   *   *

«Понимаю — ярмо, голодуха,
тыщу лет демократии нет,
но худого российского духа
не терплю», — говорил мне поэт.

«Эти дождички, эти берёзы,
эти охи по части могил», —
и поэт с выраженьем угрозы
свои тонкие губы кривил.

И ещё он сказал, распаляясь:
«Не люблю этих пьяных ночей,
покаянную искренность пьяниц,
достоевский надрыв стукачей,

эту водочку, эти грибочки,
этих девочек, эти грешки
и под утро заместо примочки
водянистые Блока стишки;

наших бардов картонные копья
и актёрскую их хрипоту,
наших ямбов пустых плоскостопье
и хореев худых хромоту;

оскорбительны наши святыни,
все рассчитаны на дурака,
и живительной чистой латыни
мимо нас протекала река.

Вот уж правда — страна негодяев:
и клозета приличного нет», —
сумасшедший, почти как Чаадаев,
так внезапно закончил поэт.

Но гибчайшею русскою речью
что-то главное он огибал
и глядел словно прямо в заречье.
где архангел с трубой погибал.


«Помните то моё стихотворение, где некий поэт произносит монолог против традиционных реалий русской жизни, но в конце стихотворения выясняется, что при этом он нежно любит родину? Оно начинается: “Понимаю – ярмо, голодуха, / тыщу лет демократии нет, / но худого российского духа / не терплю», - говорил мне поэт. / ... Эту водочку, эти грибочки, / этих девочек, эти грешки / и под утро заместо примочки / водянистые Блока стишки”. Многие мои знакомые почему-то решили, что произносящий эти слова - Бродский, но я абсолютно не имел его в виду. Источником были “Другие берега” Набокова, то место, где он объясняет, почему не принял приглашение Бунина обмыть Нобелевскую премию: “Я терпеть не могу этих русских разговоров под водочку и закусочку”» Из интервью с Л.Лосевым