Кушнер Александр

 Ахматова в ста зеркалах... 

Ахматова в ста зеркалах
И в ста девяноста портретах
Внушает мне всё-таки страх
В альбомах и пышных буклетах.

Позировать – странный глагол –
Так часто, так страстно, так много…
Что век с его скопищем зол?
Что предупреждение Блока?

А дальше я чувствую стыд.
И тышлеровский предо мною
Портрет её чудный висит
Ташкентский – с прямою спиною.

Бурбонский свой профиль на нём
Подправила, подрисовала.
А вспомним стихи – и вздохнём,
И скепсиса как не бывало!

Поскольку скульптор не снимал... 

Поскольку скульптор не снимал
С ее лица посмертной маски,
Лба крутизну, щеки провал
Ты должен сам придать огласке.

Такой на ней был грозный свет
И губы мертвые так сжаты,
Что понял я: прощенья нет.
Отмщенье всем, кто виноваты.

Ее лежание в гробу
На Страшный суд похоже было.
Как будто только что в трубу
Она за ангела трубила.

Неумолима и строга,
Среди заоблачного зала
На неподвижного врага
Одною бровью показала.

А здесь от свечек дым не дым,
Страх совершал над ней облеты...
Или нельзя смотреть живым
На сны загробные и счеты?

Детское, простое... 

           И ходить на кладбище в поминальный день,
          Да смотреть на белую божию сирень.
                                  А. Ахматова, 1914
Детское, простое
Вспыхнувшее – «ах!» –
Я чего-то стою
С книгою в руках...
Строки эти, строки –
С ними – до утра...
Мысли – нешироки,
Рифма – нехитра...
Но всей болью, данной
Мне с начала дней,
Плачу я над Анной,
Плачу я по ней.
А в ответ – оттуда,
Где сирень свежа, –
Ласковое Чудо, –
Женская Душа.

30 ноября 1995 г., Johnstown

И за чертой небесной славы... 

                          Анне Ахматовой

И за чертой небесной славы,
В страничном шелесте веков
Не слушай критиков лукавых,
Их злобной смеси языков.

Но спи спокойно, не тревожась,
И пусть хрипит слюной подлец -
В урочный час найдет ничтожеств
Всю правду знающий Творец.

И будет вечно осиянно,
Несущее тепло и свет
Твоё простое имя - Анна,
Твой сор, рождающий сонет.

10 февраля 1998 г.