Валерий ЛЕБЕДИНСКИЙ

ПАСТЕРНАК

Он избежал «пятьдесят восьмой»,
Не был «врагом народа».
Оттепель грянула бурной весной
Яркого в жизни года.

Но проступил пятьдесят восьмой —
Год для него зловещий.
Тоже мне оттепель: лютой зимой
Било в лицо
Не хлеще!
Нас не пронять:
Могут таять снега,
Могут звенеть капели —
Бдительно зрящие,
Образ врага
В сердце несём с колыбели.

Господи! Вёснам уже и не сместь
Намертво вмёрзшей льдины!
С первых наветов
Были и есть
В красном Кремле кретины.

Нет чтоб потокам промчаться с гор,
Землю звеняще кроя…
Где-то, должно быть,
Гнилой засор
В самой основе Строя.


* * *


…А вот в переделкинской знойной тиши
Бредут Пастернак и Каверин.
На тропах писательских — ну ни души,
Весь край, словно в сказке, затерян.

Поэт, беспокойный, стремящийся в бой
За правду в их пламенном споре,
Он как бы всё время ведёт за собой
По волнам безбрежного моря…

Уходит всё дальше, в глубинную суть,
Где может быть даже не понят.
От дерзости мысли вздымается грудь,
Стучат друг о друга ладони.

Каверин, тот что же, молчит в тишине,
Но в битву он ринется скоро.
С какой он хитринкой рассказывал мне
О дебрях их давнего спора.

Сидели с ним, помню, на даче втроём:
Он, я и старуха-прислуга,
И он в интервью восходил на подъём,
И память носилась по кругу.

И всё уводил его вдаль Пастернак,
И память на круге не гасла,
И был в этом добрый и трепетный знак,
И шло интервью, как по маслу.