Анна Присманова

ЭПИЗОДЫ (ДЕТСТВО НЕКРАСОВА)

ЧЕРТИ

На славу натертый мочалкою в бане,
с пузырчатой шапкою на волосах,
он утром узнал от всеведущей няни,
что ночью нечистые ходят к ним в сад.

У няни меж пальцами бегает спица;
как нитка, душа хлопотуньи проста,
и черного черта сегодня боится,
наверно, не меньше, чем черти креста.

В тот день голубой и по облику летний,
однако, на деле дышавший весной,
решился бестрепетно четырехлетний
отправиться ночью на бой с сатаной.

Являя пример немоты и упорства
(скрыв темную тайну, но глазом блестя),
как рыцарь, к полночному единоборству
с утра неотступно сбиралось дитя.

Отец был в то утро заметно в ударе,
и все ж, как обычно, скрывался в нем бес:
был день мясопустный, но ветреный барин
поехал со сворой в болотистый лес.

Надвинулся сумрак. Рояльные свечи
привычно внесла крепостная рука,
и в зале зеркальная встала доска,
чтоб с мамой вести музыкальные речи.

Как странница, села луна на пороге.
Дом заперт. Но лунная полночь ясна…
И с длинною тенью короткие ноги
скользнули в большую траву из окна.

Луна поднялась и дошла до сарая,
где ночью владенье одних лошадей.
(Здесь утром бранился папаша, карая
своих молчаливых дворовых людей).

В ограде зияет калитка. За нею
цветочные звезды черешен и слив.
На пальцах вошел он в ночную аллею,
запасы отваги в себе распалив.

Спит топотный флигель, где вечные свадьбы
с бряцаньем монист, серебра и ключей…
И только в саду, украшеньи усадьбы,
немолчно играют семь шумных ключей.

Вот скошенный мостик с березовым скрипом,
вот шест молчаливо несет в вышину
избушку скворца. Там, за банею — липа,
к которой привязывал барин жену…

Дитя в долгополой рубашке обходит
глухие дорожки, бугры и кусты,
но даже в укромных углах не находит
врагов милосердия и чистоты.

Дитя! не на лоне садовой природы
скрываются черти, от коих беда:
пустые сердца человечьей породы
бывают вместилищем их иногда.

БОЛЬШАЯ ДОРОГА

Зимний вечер в усадебном доме
опишу я: знаком он не всем.
Спят ребята за сетками, кроме
Николая, которому семь.

Даже в детской дрожит занавеска
от сапог и бильярдных тростей…
Это папенька пробочным треском
веселит запоздалых гостей.

Не спалось Николаю в те ночи.
Как большой он следил из окна
за паденьем тех трепетных корчей,
что вытряхивала вышина.

Смутный страх в этой детской душонке
нарастал, как под снегом карниз.
И нередко в одной рубашонке
он спускался украдкою вниз.

В зале — дым и лепные голубки,
бой кукушки дошел уж до трех,
но сновали дворовые юбки,
где по ситцу рассыпан горох…

Барский дом выходил на большую
столбовую дорогу. По ней
перед святками ездили в Шую,
накаляя полозья саней.

Шли хмельные (конечно, углами).
Бабы с яйцами шли на Святой.
Шли колодники, бья кандалами,
по укатанной плоскости той.

За шеренгой макушек колпачных
шел конвой, отбивающий такт…
Это был завывающий, мрачный,
знаменитый Владимирский тракт.

Мальчик часто смотрел на дорогу
(от волненья расширив зрачки),
как клейменые двигались в ногу,
задевая ограду почти.

Он не верил, что в выжженных кожах
не лежит за душой ничего:
эти люди, с ушами в рогожах,
увидали однажды его.

На снегу у господского дома
(как бывает в воскресные дни),
от бутылок осталась солома,
и ее собирали они.

Было утро. Багровое солнце
говорило о том, что зима,
и пред каждым ослепшим оконцем
снеговая блистала кайма.

Но к соломенной мерзлой охапке
подошел вдруг с игрушкой в руке
человечек в барашковой шапке,
в жарких валенках и башлыке.

И старик с головой безобразной,
позабыв, что дорога лиха,
из-за пазухи тощей и грязной
вынул пряничного петуха.

Он его в рукавице рогожной
(не имея во что завернуть),
положил на снежок осторожно
и с другими отправился в путь.

Продвигались железные вязи
на тяжелых, на рваных ногах…
Стыли ноги и в лужах и в грязи,
но особенно ныли в снегах.

Падал снег, наметая сугробы,
все крутилось в сырой полумгле.
Для бессрочных готовились гробы
в ненасытной сибирской земле.

ДИЧЬ

Осенний лес высок и черен,
уж нет в нем золотых частиц,
и на рассвете, вместо зерен,
дробь попадает в горло птиц.

Войдите в этот лес. Давно ли,
склоняя крепостные лбы,
босые девки поневоле
сюда ходили по грибы?

Недалеко от Ярославля
быть может и сейчас есть лес,
где (позже город свой прославля),
когда-то шел ребенок без

забот, без ранца и без шапки,
но со стволом дававшим дым,
и радостно держал за лапки
дичь, окровавленную им.

Внимательно меж пней и кочек
(пройдя через простор с овсом),
шел — знающий чего он хочет —
десятилетний мальчик с псом.

Устал он — лишь глаза остались —
но был на егеря похож,
и в ягдташе его болтались
дробинки, яблоко и нож.

Была стрельба его не шуткой:
блистало тускло, как опал,
в лощине озеро — за уткой
гонялся он, и в цель попал.

Свинцом пробил он птичье темя —
с утра удачею ведом…
Но было озеро в то время
кой-где уже покрыто льдом.

И пес, не подчиняясь знаку,
застыл на берегу, как пень:
должно быть испугал собаку
ледок, родившейся в тот день.

Побагровел, как под ударом,
верх яйцевидного лица
Николушки — но он недаром
был сыном своего отца.

По мерзлому поплыл без страху
охотник ростом с боровик.
Крахмалил лед его рубаху…
Но птица с шейкою в крови

(о, не для пищи добыванья!)
уже была меж водных трав:
от страшного соревнованья
со смертью — наконец, устав…

И мальчик сизою рукою
схватил за сизое крыло
комок с живым еще теплом,
с уже предсмертною тоскою.

ПРОБУЖДЕНИЕ

Он стоял в этот полдень над тихой и солнечной Волгой,
прочитав, как всегда, свой букварь от доски до доски,
в картузе и в веснушках, в рубахе посконной и долгой,
и с душою исполненною безотчетной тоски.

Тихо гнулся помост, голышами и грунтом зарытый,
тихо плыли баржи, нагруженные плотным зерном.
Были окна гауптвахты на юг и на запад открыты,
лишь одно со стеклом: зайцы солнца скакали на нем.

По окраинной улице с подслеповатым оконцем
за конями на ярмарку с гиком проехал ямщик.
(В эти душные дни с безответно сияющим солнцем
у извозчиков шея и волосы жирны, как щи…)

Шли телеги чрез площадь к трактиру с вонючей клеенкой.
Чуть кружились на крышах прибрежных домов флюгера.
И расшива, под пение сродное с волжской сторонкой,
и сегодня вдоль берега шла на вожжах, как вчера.

С размочаленной лямкой, с крестом, с ломотою в лопатках,
с голубыми ногами в лохматых и потных лаптях,
с выпирающим глазом — до одури и до упадка —
проходили те лошади-люди, всем телом кряхтя.

От помоста, где млели две лодки на белом причале,
где лениво тянулась и вправо и влево вода,
приближались к ребенку напевы труда и печали —
песнь артели, питающей солнечные города.

По пескам и по щебню тащились певцы ломовые,
оседая под тягой давно опостылевших уз.
От широкой, глубокой и долгой их песни впервые
мальчик понял, с каким напряжением двигался груз.

Он стоял у лабаза, пред дверью сколоченной криво.
Там у тумбы (где раньше виднелась подвода с овсом),
с закатившимся взором уже неземного отлива,
погибала ворона, придавленная колесом.

Вдруг один из певцов подошел к изувеченной птице,
с хрипом дух перевел, перестав поясницу тереть,
и сказал пареньку (что стоял со слезой на реснице),
что хотел бы, как ворон, он в эту же ночь умереть.

Он с мякиной в кишках над обильною Волгой работал,
торгаши кулаком угощали его сгоряча,
изошла его сила усталостью, кровью и потом,
и за это грошу он название дал палача…


…Николай прибежал в этот вечер к отцу и мамаше,
позабыв медяки и картуз на прибрежном песке,
и поняв, что нередко уход в равнодушие страшен,
и что правда находится лишь в разделенном куске.

Париж, январь 1947 г.