Песнь об Окуджаве
(отрывки из поэмы)
Мне близким было всё в его таланте.
Его мотивы с временем слились.
В нём совестливый слышался романтик
и в то же время – грустный реалист.
Сегодня на дворе чужое время.
Удача мчится на чужом коне.
Но он, лишённый прыти ускоренья,
по-прежнему звучит ещё во мне...
* * *
Сказали мне, что звать его Булат,
и я решил, скажу вам откровенно,
что он составлен из звенящих лат
и самый он, что ни на есть, военный.
Но первыми аккордами душа
была с такою силою задета,
что я не встретил, память вороша,
настолько невоенного поэта.
Не в маршах, где заклятые враги,
чтоб только смерть найти, у нас гостят –
мы слышим, как «грохочут сапоги,
и птицы ошалелые летят».
И не из песни «Танки наши быстры,
и наши люди мужества полны»,
поймут, что пахнет воровством нечистым,
солдаты, приходящие с войны.
* * *
«Ах, война, что ж ты сделала подлая...»
Б. Окуджава
Такие песни не зовут на бой,
врагам они не кажутся грозны.
На штурм не поведут они гурьбой,
отринув лжеромантику войны.
Не повлекут они за ратью рать
во имя властолюбца умирать.
Ну как ещё расскажешь о войне?
Смотря какой. Уместны же фанфары
при размышленьях о Бородине,
тем более, о славном дне Полтавы.
Но близкая Война ещё жива,
О ней уместны горькие слова...
* * *
«...всё мне чудится, что вот
за ближайшим поворотом
Короля повстречаю я опять».
«...виноват, но я Москвы не представляю
без такого, как он, короля».
Б. Окуджава
Галантность королей прошла давно,
столица пропиталась зверским бытом,
в котором вам, в недобрый час, дано
за поворотом встретиться с бандитом.
Пусть не война, но выстрелы гремят
по шороху таинственного слова.
Теперь Булат бы не был «виноват»,
узнав в бандите Лёньку Королёва...
* * *
Булат вернул отнятый Усачём
плач людям тем, кто о своём грустит;
нам написал и спел он вот о чём:
она всё плачет, шарик всё летит.
Летел, покамест жениха ждала,
летел, покамест муж ушёл к другой,
летел, покамест мало пожила,
и вот вернулся, а он голубой...
Ах, милый шарик, милая «она»,
что «голубым» и нынче не нужна!
* * *
"Я в синий троллейбус сажусь на ходу,
последний, случайный".
Булат Окуджава
Я не дальтоник – тут проблемы нет.
Оттенки скажут мне, где снег лежит, где иней;
но у троллейбуса – пусть даже красный цвет,
а всё равно мне чудится, что синий.
В молчаньи доброта важней всего:
и боль стихает, и опять надеюсь...
Но, если цвет не синий у него,
то не последний он... И не троллейбус.
* * *
Я барабанов прежде не любил,
наверно, за военность и трескучесть.
Но вот весёлый дробь свою отбил,
и я, как праздник, жду его, соскучась.
Бывают дни: пытаюсь встать пораньше,
а сон меня обратно вниз кладёт, –
но слышу, как весёлый барабанщик,
отвергнув сон, по улице идёт...
* * *
«Ах, Арбат, мой Арбат, ты – моё Отечество...»
Булат Окуджава
Я не москвич. Но мне Арбат знаком:
не занят был в тот день командировкой;
вдруг – ливень. Хохот. Дети – босиком.
А я – в подъезд, с отменною сноровкой.
До Окуджавы был наивен в дым.
Тогда, хоть был в глазах Совка горбатым,
считал его Отечеством своим.
А после – заменил Совок Арбатом.
Но временно. Теперь Арбат мне чужд –
стал символом циничности и злата.
Утратив там приют духовных нужд,
Отечество я сузил до Булата.
* * *
Окуджава не заботился
славу женским петь «верхам» –
трактористкам и работницам,
нашим «красным маякам».
Славу пели тем, что велено
от морей и до морей:
Гризодубовой, Ангелиной,
но не «женщине моей»,
что начальству незнакомая...
И, гусей чтоб не дразнить,
предложил не с маяком её –
с низким берегом сравнить.
Но, чтоб этот низкий берег
из тумана вышел к нам,
наказал нам очень верить
только... синим маякам.
* * *
«Чёрный аист московский
на чёрную землю спустился».
Булат Окуджава
Птицы стали летать так низко,
а мне не странно.
Видать, на душе у них каменисто,
видать, песчанно.
Мчусь по трассе с воронами вровень,
времени вором.
Это неважно, что я – Коровин:
я тоже ворон.
Летаю низко, земли касаясь,
не огорчённый:
пусть не московский, пускай не аист,
но тоже – чёрный.
Опубликованы только законченные элементы).
О синем троллейбусе Булата
Я не дальтоник – тут проблемы нет.
Оттенки скажут мне, где снег лежит, где иней;
но у троллейбуса – пусть даже красный цвет,
а всё равно мне чудится, что синий.
В молчаньи доброта важней всего:
и боль стихает, и опять надеюсь...
Но, если цвет не синий у него,
то для меня он больше не троллейбус.
Об Арбате Булата
Я не москвич. Но мне Арбат знаком.
Там оказался, быв в командировке.
Вдруг – ливень. Хохот. Дети – босиком.
А я – в подъезд, по спринтерской сноровке.
До Окуджавы был наивен в дым.
Тогда, хоть был в глазах Совка горбатым,
считал его Отечеством своим.
Но после – заменил Совок Арбатом.
О весёлом барабанщике Булата
Я барабанов прежде не любил,
наверно, за военность и трескучесть.
Но вот весёлый дробь свою отбил,
и я, как праздник, жду его, соскучась.
Бывают дни: пытаюсь встать пораньше,
а сон меня обратно вниз кладёт, –
но слышу, как весёлый барабанщик,
отвергнув сон, по улице идёт...
О синих маяках Булата
Окуджава не заботился
славу женским петь «верхам» –
трактористкам и работницам,
нашим «красным маякам».
Славу пели тем, что велено
от морей и до морей:
Гризодубовой, Ангелиной,
но не «женщине моей»,
что начальству незнакомая...
И, гусей чтоб не дразнить,
предложил не с маяком её –
с низким берегом сравнить.
Но, чтоб этот низкий берег
из тумана вышел к нам,
наказал нам очень верить
только... синим маякам.
Комментариев нет:
Отправить комментарий