Кесарю – кесарево...
Кесарю – кесарево.
Слесарю – слесарево.
Боков был с детства в книги ныряльщиком,
а его сделали шлифовальщиком.
Но замечали начальнички новые:
мысли у парня – не отшлифованные.
И околхозивание и пролетарщина –
что это было?
Горькая барщина.
Кожу сдирают,
снимаючи стружку.
Что же он выбрал?
Частушку-вострушку.
Выбрал он в мире арестов, расстрельства
мир скоморошистого менестрельства,
и драгоценная лёгкость характера
блеском алмазным
глаза окаратила.
И про него сочинили любовненько
добрую шуточку:
«Бокову – Боково»,
ибо он матом с устатку не лаялся,
а, как на ветке глухарь, балалаился
так, что девчушечки прыгали с печечек,
чтоб хоть в любви он был из обеспеченных.
Да вот спасения не получается,
если вас любят полуучастливо.
Искренность, будто бы пенная брага,
и довела его до ГУЛАГа,
ибо язык привыкает к свободочке
под поцелуи с чуточкой водочки.
И не спасла его балалаечка
от предсказания сердца болящего:
знай, что поэт – обречённая птица
и наступает пора расплатиться.
И превратился он из шлифовальщика
в доку –
в частушечника-шифровальщика
боли своей, навсегда в нём сокрытой,
но никогда и никем не убитой.
Принадлежит он к тем, кто не пришлые,
выросшие из Платонова, Пришвина,
русской земли каждый страждущий ком
нежно прикрыв оренбургским платком.
Комментариев нет:
Отправить комментарий