Полина Барскова

ИСТОРИЯ РИТМА

Когда подъезжает к границе
Какой-нибудь русский поэт,
Становится он Ходасевич
Уже на таможне. Когда
В холодном его самолете
Дрожит неуверенно свет,
Он смотрит тоскливо на землю,
А вместо земли там вода.
Когда же, как поздний ребенок,
На твердь выскользают шасси,
Наш друг безутешен и тонок,
О глупом его не проси.
Не тычь его в морду селедкой
И пивом его не пои.
Он стебель стальной и короткий
Той розы в бокале аи.
Он кто-то в Берлине прогорклом
И некто в Париже глухом.
Он, нет, не здоровался с Горьким,
Скорее дружил с Пильняком.
Смешно: эмигрантская пресса
Бессмертью его ни к чему.
Берберова, как стюардесса,
Всегда улыбалась ему!
Он изгнан безумной страною,
Но это пройдет у страны.
Как Йорик, сродни перегною
И, как Дездемона, верны,
Читатели в чутком потомстве
От песен его заболят.
Воскреснут румяные музы
В кокошниках и соболях.
Сфальшивит парижская нота
От горестных звуков его...

А я тут встречаю енота
И очень боюсь за него:
Он перебегает дорогу
Под визг электрических звезд,
Хромая на заднюю ногу,
Влача перерубленный хвост.
Мое настоящее в этом
Упорном еноте, а не
В желаньи считаться поэтом
В прекрасной, но дальней стране.
Мое вожделенье — получка
По пятницам. А по средам
Не скука, а горькая скучка
Над вами, София, Адам,
Скабрезные Жоржик и Вячик,
Болезные Осип, Роальд...
(История ритма!) как мячик
Колотитесь вы об асфальт,
А мы наблюдаем с енотом,
Дорогу уже перейдя,
Как в гущу машин выбегает
За мячиком вашим дитя.