Сан-Торас

Неотполированный Багрицкий

...А Знаете Крестный моего ирокеза - индеец.

Дружим 10 лет, интересный, ленивый, добрый, писатель – сказочник-фантазер. Ходит в перьях и крыльях. 

У него тоже астма, как у Багрицкого, я всегда для него имею пластиковую дыхалку и служу ему мировой энциклопедией, он знает про Багрицкого, что: 

он был большой, сильный, болел астмой и писал стихи. 

Вы думаете, Багрицкий много видел? Нет, мало. Кровь, грязь, смерть - этого много. 

Целыми днями сидел в своей хатынке: на голом матрасе, в белом войлочном халате, как буддийский монах. 

А на щеке черная повязка. У него была копна рано седеющей шевелюры, а впереди не доставало зубов, а еще не сгибался палец на руке и был громадный шрам на щеке. ( от флюса). 

Он с утра до ночи читал романы Стивенсона, отрываясь только чтобы поесть, а еще он любил рассказы Лескова. Для меня это важно, я люблю читать то, что любили те, кого я люблю. 

А этот полосатый матрац Багрицкого (в красную полоску), на котором он умер в 38 лет, мелькнул в «Двенадцати стульях», в общаге Коли и Лизы, той Лизы, которую Киса разводил, и она чуть не повелась, потому что ненавидела вегетарианские сосиски. 

Багрицкий тож терпеть не мог вегетарианского, он писал:

"Там всходит огромная ветчина,

пунцовая, как закат,

И перистым облаком влажный жир

Ее обволок вокруг.

Там яблок румяные кулаки

вылазят вон из корзин;

Там ядра апельсинов полны

Взрывчатой кислотой.

Там рыб чешуйчатые мечи..."

...так сидя на матрасе, скрестив по-турецки ноги, кашлял и плохо дышал.

К морю ходить не любил, боялся его. Бронхиальную астму получил по наследству от отца. Отец был маклером, его звали Годел Дзюбин. Они жили в Одессе на Ремесленной улице, в маленькой двухкомнатной квартире.

Лет 20-ти с небольшим Багрицкий служил в одесской милиции, потому что ему нравился пистолет, а вообще он не хотел колебать мировые струны.

Так Олеша сказал: «Не надо колебать мировые струны». 

Хорошо (прости Боже), что Багрицкий рано умер, потому что его жену посадили на 19 лет, а сына убили в начале войны. 

Он чудесный, волшебный, но не ровный - время было рваное. А вкус он черпал из Рембо и Бернса, Вальтера Скотта и Гуда, но многое прозревал сам. Таким его вижу:

Рельефами расписанные дюны,
Цветение каштановых свечей,
Воланчик на волне лимонно-лунный
Выхватывает нос рыбачьей шхуны,
Гудит маяк в разветренность ночей.

Он в ламаистском войлочном халате
Сидит на ржавой, вдавленной кровати
– буддийский неприкаянный монах.
В лампадно догорающем закате
Бормочут губы - исповедь в стихах.

В квартире на Ремесленной бардак,
Он занят - слов причудливая пляска,
За скрип пера цепляется строка…
Под черною затрепанной повязкой
Багровым шрамом взорвана щека.

"Колеблют думы мировые струны",
Как волны пришвартованные шхуны.
...Всклокоченною тенью в стену врос,
Ерошит надо лбом копну волос –
Седины цвета перца с крупной солью.

Ему немногим больше тридцати.
Щербатый рот подергивает болью,
В больницу натощак не доползти...
Набухли вены кровью темно-красной,
И бронхи дышат застарелой астмой,

и тяжко снова дух перевести...
Он вслух читает Бернса и Ли Бо,
Небритые сжимает скулы голод.
Он так красив, так несчастливо молод,

Взволнован Вальтер Скоттом и Рембо.
Как хорошо исчезнуть в вечном сне,
Не ждать апреля, умереть к весне,
Не дописать тетрадную страницу...

Не знать, что сын погибнет на войне,
Сгноят жену советские темницы…
...Луна в рассветном плавает вине,
Листаю старый томик в тишине –

Он так давно в строю стоит, пылится...
И проступает в серой пелене,
В забытой незнакомой новизне,
На коленкоре оттиском – Багрицкий.