Борис Ефремов

 

ВИКТОР АСТАФЬЕВ

Когда от писательской сволочи,
Так жирно обсевшей Урал,
Астафьев, схватившись за поручни,
В рубцовские веси сбежал.

Когда у Кубены прославленной
Варил он с друзьями ершей
И к вечеру, всеми оставленный,
Писал повесть жизни своей.

Когда, как монах, в одиночестве
Он плакал за Русь и страдал,
Без денег, без хлеба, без почестей,
Но всё же писал и писал. –

Еврейство, ничтожное в творчестве,
На весь на уральский хребет
Решало – комушеньки почести,
Комушеньки почестей нет...

Сорокины, кряжи отстаивая,
Себя издавали тогда,
А чтобы Рубцова, Астафьева –
Умри, ни за что, никогда!..

И нынче Зашихины, Быковы,
Сорочьи заветы храня,
Еврейства сиянья лжепиковые
От русских хранят, от меня.

Еврея, далёкого, близкого,
Ничем не обижу, смолчу.
Я знаю поэта Багрицкого,
Сорокина – знать не хочу!

Еврейство нелитературное –
Не проза оно, не стихи.
Ах, времечко, мутное, шкурное!
Оно нам, увы, за грехи.

Уж как-нибудь, с Богом, мы вплавь его,
Авось не потонем в беде.
Помогут нам книги Астафьева
В бездарно шумливой воде...

ВИКТОРУ АСТАФЬЕВУ

Ах, земляк ты мой родной,
Землячище!
Как хотел ты шар земной
Сделать чище.
И чтоб русская земля
То и дело
От ворья и от хамья
Не скорбела.
По-сибирски наповал,
В дни разрухи
Как ты всем им раздавал
Оплеухи!
Как от строчек болевых
Поимённо
Пунцовели морды их,
Как знамёна.
Но ушёл ты в синь и тишь.
Над рекою
Под могильною лежишь
Под плитою.
И кипит наверняка
Дух твой вечный:
Как там люди? как река?
Лес заречный?
А река плеснёт волной,
Столь же мутной,
Только более хмельной
И мазутной...