Людмила Попкова

Свеча горела...

     - Иди сюда к нам, Пастернак,
     И расскажи подробно,КАК
     Никто из вас в тот страшный час
     Марину от петли не спас?

- Это вечная боль моя...Всё случилось как-то неожиданно. Вот послушай!
Май 1922 года. Марина, не приняв революцию, выехала с дочерью в Берлин, затем в Прагу, а в 1925 году переехала в Париж.
У Марины не складывались отношения с другими эмигрантами, единственной отдушиной была для неё переписка с Райнером Рильке, но длилось это не долго из-за смерти последнего.
Мы с ней тоже переписывались изредка, всё время, пока Марина жила в эмиграции.
Когда вышел её сборник "После России", был он холодно принят поэтами.
Она с тоской пишет:
"Моя неудача в эмиграции в том, что я не эмигрант, что я по духу, то есть по воздуху и по размаху - там, туда, оттуда..."
Почти всё, что создавалось потом Мариной в эмиграции, не издавалось.
Марина с мужем и детьми, практически, нищенствовали:
"Никто не может вообразить бедности, в которой мы живём. Мой единственный доход -
от того, что я пишу. Мой муж болен и не может работать. Моя дочь зарабатывает гроши, вышивая шляпки. У меня есть сын, ему восемь лет. Мы вчетвером живём на эти деньги. Другими словами, мы медленно умираем от голода."
Тоскуя о России, Марина пишет:

     "До Эйфелевой - рукою
     Подать! Подавай и лезь.
     Но каждый из нас такое
     Зрел, зрит, говорю, и днесь,
     Что скушным и некрасивым
     Нам кажется ваш Париж.
     "РОССИЯ МОЯ, РОССИЯ,
     ЗАЧЕМ ТАК ЯРКО ГОРИШЬ?"

Но на уговоры мужа вернуться в Россию, Марина не соглашалась, считая, что той России, что она любила, давно уж нет:"Можно ли вернуться в дом, который срыт."
Так случилось, что муж и дочь вернулись в Россию после бесплодных уговоров, а через два года приехала к ним и Марина, не выдержав тяжести жизни в чужой стране.
И сразу же встретилась с ужасом: арестованы муж и дочь. И через два года её мужа Эфрона расстреляли.
Во время войны, в августе, Марине с сыном Муром было предписано уехать в
эвакуацию.
Было нестерпимо тяжело у Марины на душе, и она попросила меня организовать ей встречу с Анной Ахматовой.
Цветаева, обожала Анну и ещё до эмиграции всегда писала ей восторженные письма:
"Ах, как я Вас люблю, и как я Вам радуюсь и как мне больно за Вас и высоко от Вас...Вы - мой самый любимый поэт...Я ненасытна на Вашу душу и буквы...
...Какой трудный соблазнительный подарок поэтам - Анна Ахматова."
Анна отвечала в письмах сдержанно. Артур Лурье удивлялся такому отношению и писал Анне: "Вы относитесь к Цветаевой так, как Шопен относился к Шуману". То есть без душевного тепла.
Анна, не изменившая своего отношения и через несколько лет, ответила сухо:
" У нас теперь ею увлекаются, очень её любят, даже больше, чем Пастернака."
Только когда Цветаева посвятила Анне стих, который польстил Анне, она расстрогалась.

     "Узкий, нерусский стан -
     Над фолиантами.
     Шаль из турецких стран
     Пала, как мантия.
     Вас передашь одной
     Ломаной линией.
     Холод - в весельи, зной -
     В Вашем унынии.
     Вся Ваша жизнь - озноб.
     И завершится чем она?
     Облачный, тёмный лоб юного демона.
     Каждого из земных
     Вам заиграть - безделица.
     И безоружный стих
     В сердце нам целится.
     В утренний сонный час,
     Кажется, четверть пятого,
     Я полюбила Вас,
     Анна Ахматова."

Ахматова прониклась, расстрогалась и написала, наконец, письмо автору:
"Ваше доброе отношение мне бесконечно дорого. Спасибо Вам за него и за посвящение поэмы".
Через несколько лет Анна написала стихотворный "Поздний ответ":

     "Белорученька моя, Чернокнижница...
     Невидимка, двойник, пересмешник...
     Что ты прячешься в чёрных кустах?
     То забьёшься в дырявый скворешник,
     То мелькнёшь на погибших крестах,
     То кричишь из Маринкиной башни:
     "Я сегодня вернулась домой,
     Полюбуйтесь, родимые пашни,
     Что за это случилось со мной.
     Поглотила любимых пучина
     И разграблен родительский дом."
     Мы сегодня с тобою, Марина,
     По столице полночной идём.
     А за нами таких миллионы,
     И безмолвнее шествия нет...
     А вокруг погребальные звоны,
     Да московские хриплые стоны
      Вьюги, наш заметающей след."

(Но" редкостно даровитый и редкостно несчастный"* поэт Цветаева, так и не узнала, что о ней подумала Анна Ахматова. И посвятила, наконец, ей стих).
Но, как у любого творческого человека, эмоции у Марины со временем поменялись.
На встрече она даже позволила себе покритиковать своего кумира, пытаясь освободиться от двадцатипятилетнего обожания:
"Надо обладать большой смелостью, чтобы в 41 году писать об Арлекинах, Коломбинах и Пьеро".
На встрече Марина была слишком взволнована, говорила без умолку, "Слова её падали стремительно и беспощадно".**
Царственный образ Анны слегка поблёк. А Анна, в свою очередь, не понимала, как Марина могла покинуть Родину.
Так прошла эта единственная встреча двух кудесниц Слова, двух талантливых поэтов, но судьбе было угодно, чтобы они не подружились и не сблизились...

Марина с сыном стали собираться в эвакуацию, в Елабугу.
Я, помогая ей перевязывать чемодан, который плохо закрывался, произнёс:
"Верёвка всё выдержит, хоть вешайся." Сказал без всякого умысла. Но именно на этой верёвке 31 августа Марина и повесилась (по словам Марка Слонима).
В предсмертной записке друзьям, Асеевым, она просила позаботиться о сыне, а ему написала:
"Мурлыга! Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але - если увидишь - что любила их до последней минуты и объясни, что попала в тупик".
Мы прикоснулись осторожно к судьбе Марины Цветаевой в разные моменты её жизни, постараемся понять, что то, что со страной произошло, не должно повториться!
Я написал стих " Памяти Марины Цветаевой", где описал то, что чувствовал тогда и чувствую сейчас.

     "Мне так же трудно до сих пор
     Вообразить тебя умершей,
     Как скопидомкой мильонершей
     Средь голодающих сестёр.
     Что сделать мне тебе в угоду?
     Дай, как-нибудь об этом весть.
     В молчаньи твоего ухода
     Упрёк невысказанный есть.
     Всегда загадочны утраты,
     В бесплодных розысках вослед
     Я мучаюсь без результата:
     У смерти очертаний нет...
     Лицом повёрнутая к богу,
     Ты тянешься к нему с земли,
     Как в дни, когда тебе итога
     Ещё на ней не подвели."

Этим стихотворением я всё сказал...

Свеча горела... Продолжение

          - Всё это очень тяжело и больно...
          Слеза скатилась по щеке невольно...
          Подвластны полностью мы все своей судьбе...
          Ну, а сейчас, Борис, поведай о себе!

- Не просто о себе мне рассказать достойно:
О том, что я люблю и отчего мне больно.
Пусть будет просто всё, как "карта ляжет",
Пусть честно обо мне стихи мои расскажут!

" Под ливнем лепестков родился я в апреле,
Дождями в дождь, белея, яблони цвели.
Как слёзы, лепестки дождями в дождь горели.
Как слёзы глаз моих - они мне издали..."

"Любимая - жуть! Когда любит поэт,
Влюбляется бог неприкаянный.
И хаос опять выползает на свет,
Как во времена ископаемых."

       А что значит любить?

" Пить с веток, бьющих по лицу,
Лазурь, с отскоку полосуя:
"Так это эхо?" - и к концу
С дороги сбиться в поцелуях...
Так пел я, пел и умирал.
И умирал, и возвращался
К её рукам, как бумеранг,
И - сколько помнится-прощался..."
"Я не держу. Иди, благотвори.
Ступай к другим. Уже написан Вертер,
А в наши дни и воздух пахнет смертью:
Открыть окно, что жилы отворить."
(Стих написан через полгода после революции).

"Любить иных - тяжёлый крест,
А ты прекрасна без извилин,
И прелести твоей секрет
Разгадке жизни равносилен."

"Красавица моя, вся стать,
Вся суть твоя мне по сердцу,
Вся рвётся музыкою стать,
И всё на рифму просится."

"И я б хотел, чтоб после смерти,
Как мы замкнёмся и уйдём,
Тесней, чем сердце и предсердье,
Зарифмовали нас вдвоём."

"О, знал бы я, что так бывает,
Когда пускался на дебют,
Что строчки с кровью - убивают,
Нахлынут горлом и убьют!"

"Не я пишу стихи. Они, как повесть,
                          пишут
Меня, и жизни ход сопровождает их.
Что стих? Обвал снегов. Дохнёт -
                      и с места слышит,
И заживо схоронит. Вот что стих."

"Никакого наследства я не оставляю
Ни для лиры умолкнувшей,
                    ни для семьи.
Бледной молнией имя моё озаряя,
Догорят средь потомства творенья мои."

"Так музыки же вновь и вновь!
Пускай в твоём стихе с разгону
Блеснут вдали преображённой
Другое небо и любовь!"

А вот мой стих, любимый мною, сейчас его вам расскажу. Он называется "Зимняя ночь". Он из романа моего "Доктор Живаго". Из-за него я пострадал. Критики посчитали его образцом упадничества, декаданса и пошлости. Меня исключили из Союза
писателей СССР, поскольку за рубежом роман был встречен с восторгом, ему присудили Нобелевскую премию.

     " Мело, мело по всей земле
     Во все пределы.
     Свеча горела на столе,
     Свеча горела.
Как летом роем мошкара
Летит на пламя,
Слетались хлопья со двора
К оконной раме.
     Метель лепила на стекле
     Кружки и стрелы.
     Свеча горела на столе,
     Свеча горела.
На озарённый потолок
Ложились тени,
Скрещенье рук, скрещенье ног,
Судьбы скрещенья.
     И падали два башмачка
     Со стуком на пол.
     И воск слезами с ночника
     На платье капал.
И всё терялось в снежной мгле
Седой и белой.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
     На свечку дуло из угла,
     И жар соблазна
     Вздымал, как ангел два крыла
     Крестообразно.
Мело весь месяц в феврале,
И то и дело
Свеча горела на столе,
Свеча горела."
***
     О Пастернаке написать?!
     Довольно смело!
     Но не могла я промолчать -
     СВЕЧА ГОРЕЛА...