Виктор Некрасов

                      Виктор Некрасов на похоронах Анны Ахматовой, 

                      10 марта 1966 г.   Фотография Валентина Брязгина

Памяти Анны Ахматовой

Маленький портрет

Я не был с ней знаком. В первый и последний раз увидел её в гробу 

в Никольском соборе, в Ленинграде. Она лежала величественная, красивая… 

Кругом было несметное количество людей. И в самом соборе, и вокруг него. И тишина. Неестественная, неправдоподобная тишина. Я никогда не видел такой тихой, 

печальной, говорящей шёпотом, горестной толпы. 

Где-то, за оградой, мелькали синие шинели милиции, 

но ей нечего было делать.

Я был с матерью и боялся с ней заходить внутрь собора, ожидал выноса тела. 

Но мать настояла, чтоб мы зашли. И мы зашли. Трудно в это поверить, 

но от самого входа до гроба мы прошли за несколько минут. 

Нас никто не толкнул, не задел. Мы шли меж молчаливых людей, по узкому человеческому коридору, и только за несколько шагов до гроба я услышал негромкое:

 «Не задерживайтесь, пожалуйста».

Мы попрощались с Анной Андреевной и так же тихо, никем не задетые, 

вышли на мороз, в другую толпу.

Вечером её хоронили на тихом, утопающем в сугробах кладбище Комарово.

За день до этого ко мне зашёл несколько растерянный директор 

комаровского Дома творчества.

— Завтра будут хоронить Анну Андреевну. Она завещала похоронить её здесь, в Комарово. 

Но из Союза писателей пока ещё никто не приехал. 

Может, вы поможете мне подыскать место…

Мы поехали на кладбище. Директор был взволнован, говорил, 

что земля как камень —  в ту зиму стояли сильные морозы, больше 30 градусов, — 

нет хороших заступов и людей нет, одним словом…

Но люди всё-таки нашлись, и заступы тоже. 

Могила была вырыта, дорожки разметены. Директор успокоился.

Я хорошо знал это кладбище в лесу, не заброшенное, даже вроде ухоженное, 

часто проходил мимо него на лыжах, но за ограду не заходил.

 И всегда здесь было пустынно.

В этот ясный морозный мартовский вечер оно было многолюдно. 

В большинстве — ленинградцы, но были и москвичи. 

Вдоль дороги непривычно теснились машины. 

Автобус с телом Анны Андреевны ещё не пришёл. 

Ждали, притоптывали ногами.

В маленьком домотдыховском автобусике, тесно прижавшись друг к другу, 

уселись те, кто постарше, и женщины.

И вдруг в этой тишине, нарушаемой негромким разговором, 

среди искрящихся сугробов и заснеженных елей появился высокий, улыбающийся, сияющий представитель московской писательской организации. 

Согнувшись пополам, он с трудом втиснулся в набитый людьми автобусик и, потирая руки, весело оглядел всех сидящих.

— А ну, кто тут помоложе? Кто согреет своим теплом иногороднего товарища?

Хотя мест не было, он умудрился всё-таки вдавиться между кем-то. 

Посмотрел на часы.

— Опаздываем, опаздываем. Нехорошо…

Всем было неловко. Молчали.

Автобуса с телом всё не было. Когда он появился, неуклюже переваливаясь по рытвинам, неунывающий москвич оживился.

— Ну вот, и гробик прибыл. Начнём, пожалуй, — и, сложившись опять вдвое, 

стал протискиваться к выходу.

Я не помню почему-то, говорил ли он что-нибудь над могилой. 

Помню, как выступали со словами прощания Арсений Тарковский и Макогоненко, 

хотя почти ничего не было слышно. Помню лица выступавших и слушавших — сосредоточенные, устремлённые в себя, — много, много лиц.

Потом стали расходиться, рассаживаться по машинам, автобусам. 

Над маленьким могильным холмиком образовалась гора венков и цветов. 

А через несколько дней появился и крест — Анна Андреевна была религиозна. 

Крестов погребальные конторы не делают. Его сделал Алексей Баталов, 

большой друг Анны Андреевны, знавшей его ещё мальчишкой, 

сделал в столярных мастерских «Ленфильма», где ставил тогда 

олешинский фильм «Три толстяка».

Вечером собрались в одной из комнат Дома творчества. 

Знавшие Анну Андреевну вспоминали о своих встречах с ней, 

беседах, нелёгком её жизненном пути, неиссякаемом и неиссякшем 

до последнего дня таланте её, человеческом обаянии, о свойственном 

только ей одной умении сочетать в себе царственную величественность с удивительной простотой. Всем было грустно, очень грустно.

Москвича не было. Он, очевидно, уже грелся в мягком купе международного 

вагона московской «стрелы».

Маленький портрет

Написан в 1968 г.
Опубликован в цикле «Маленькие портреты»
(Памяти Анны Ахматовой. Твардовский. Коктебель)
(Послесловие А. Берзер)
«Дружба народов», 1988, № 8, с. 226—227
Публикация и послесловие
Анны Берзер