Людмила Колодяжная

Марине Цветаевой 

31 августа 1941 года 

Сияньем августа сотри, 

пока не поздно, 

строку пленяющей петли, 

звук гласный, грозный.

Приют бревенчатый, труха 

сухого лета. 

О, как провинция глуха 

к судьбе поэта. 

Рябины ранней горечь-горсть, 

скупая лепта. 

Строка-петля обвила гвоздь

литою лентой. 

В гортани звуки от рывка 

спеклись и слиплись. 

Исчезло все. Душа легка. 

Апокалипсис. 

Хранитель-ангел тонких рук 

разнять не сможет. 

Хранитель-ветер к звуку звук — 

молитву сложит.

Великая страдалица Марина 

Земная чаша выпита до дна — 

расстрелян муж, (где дочь?), шестнадцать сыну. 

Вот и осталась на земле одна 

великая страдалица — Марина. 

Уральский камень. Кама. Даль. Река. 

Строка, что оказалась самой горькой — 

последнее, что вывела рука: 

«Позвольте быть у вас — посудомойкой…» 

Не разрешили. Почему? Вопрос, 

что без ответа до сих пор витает. 

Поэт, как Иов — наг и нищ, и бос 

приходит… Так же — землю покидает, 

без подаянья. И пуста сума, 

последнее (парижской моды) платье… 

На казнь она вела себя — сама, 

и выбрала сама себе — распятье. 

Поэт пред гибелью велик, как Бог... 

Последний ветер сердца жар остудит. 

Не на земле, а в небесах итог 

Тот подведет, Кто жизнь дает и судит. 

Поэт живет, чтоб «мыслить и страдать». 

Его вериги — веских слов оковы. 

Не требуя похвал, поэт готов отдать, 

как дар небес, свое живое слово. 

Священные бумаги не горят. 

Слова летят во все пределы света. 

Пусть всё умолкнет. Камни говорят, 

вдруг оживая, языком поэта.

О растворенье в мирах, Марина... 

«О растворенье в мирах, Марина, падучие звезды!

 Мы ничего не умножим, куда б ни упали, 

какой бы новой звездой!» 

Райнер Рильке 

Строка… Она, как тихий вздох, не длинна, 

меж нами — жизнь, вздымающая версты, 

о растворенье в мирах, Марина, 

мы там взойдем, куда уходят звезды. 

Мы их число собою не умножим, 

давно в мирах подведены итоги, 

начал начало — чаемое ложе — 

уход наш цифр не нарушает строгих. 

Марина! Мы — земля, весна, мы песня! 

Мы — к небесам открытая воронка, 

в краях заоблачных нам так же тесно, 

как на земле руладам жаворонка. 

Мы начинаем первый звук — осанной, 

но клонит голос наш земная тяжесть, 

наш плач восходит гимном первозданным, 

хотя к земле он первой данью ляжет. 

Мы так слабы, Марина, даже в самых 

движеньях чистых мы должны проститься. 

Прикосновения — смертельны, равны 

желанью робкому — испить водицы 

живой, прозрачной, той, что наделяет 

весенним соком жаждущие ветви… 

Пусть жесты нас порою разделяют, 

но вести — причисляют нас к бессмертью. 