Вадим Шарыгин

Англетер. Поэма-реквием

«Защити меня, влага нежная, 

Май мой синий, июнь голубой. 

Одолели нас люди заезжие, 

А своих не пускают домой».

Сергей Есенин.

Здравствуйте, современники и потомки!

«Англетер» – поэма-реквием, поэма-версия о гибели Сергея Есенина.

Поэма начинается 27 ноября 1925 года во дворике психиатрической клиники Московского университета профессора Ганнушкина, той, что расположилась между Пироговской улицей и городской усадьбой Льва Толстого в Москве. Там и поныне жив «есенинский» столетний клён.
Затем, поэма «перемещается» в роковой вечер (ночь) 27 декабря 1925 года в гостиницу «Интернационал»(бывшую «Англетер»), и в своей заключительной части – поэма возвращается в Москву, вместе с беззаветно любящей Есенина – Софьей Толстой. Поэма рассказывает о ней, а в Эпилоге напрямую обращается к Есенину, благодарно прощается с ним..

С любовью,
Русский поэт Вадим Шарыгин.


Часть I

Там, где написан «Клён ты мой опавший..»
28 ноября 1925 года

1

За окнами тускло и ветрено,
Мокрющий (от слёз, будто) снег –
Разбился,
-Жалей меня, ветер!.. Но
Ветер, что злой человек,

С подвывом злорадным куражится
И гонит вдоль улицы прочь –
Снежинки небесные!
Кажется
Несметным! – сиротство в ту ночь.

Униженный взгляд, крепко запертый –
На волю, сквозь толщу стекла!
Как искренне, вовремя запил ты,
Мир нежности! Как истекла

Слезами и кровью душа моя,
Всё жду, все глаза проглядел.
Давно без людей. Ждёт. Та самая! –
Страна – припорошенных тел.

Ох, клёнушка! Старче мой, преданный!
Всё ждёшь! Сколько минуло лет
С тех пор как воспел тебя преданный
Людьми слишком русский поэт!

Держись! Горьким словом промолвлена
Предсмертная сладость рябин.
Держись! С чёрным небом помолвлена
Бессонница белых гардин.

Приют : психбольницы и кладбища –
Для русских душою! Для нас!
Пусть бесятся холодом, в лад визжа,
Суровые вьюги, не раз.

Не высмертить слово великое
Бездарностям разных времён!
Листвою гуляя и гикая,
Шёл ветер... И был отменён —

Поэт! Средь одетых-то голому,
Босому, далёко уйдёшь?!
И снег обвалился на голову,
И подлость впивалась, как вошь!

Бил кровью в окно коридорное,
Вдоль свет, поперёк исходил!
Россия, для смерти просторная,
Так вечно тесна для могил.


Часть II

Роковой вечер, 27 декабря 1925 года

1

Два окна на втором этаже,
Ближе к левому краю, с балконом,
Всё горят? – Нет, погасли уже...
Крик глухой был. О ком он? О ком он!

Два огня на втором не видны.
«Англетер» – место казни и козней –
Разнесли!* – не оставив стены,
Отградившей от совести поздней

Пятый номер – предсмертный приют
Убиенного – кем-то там? – вами!
На поэзию дружно плюют
Всем народом! – Пустыми словами!

*Гостиницу Англетер снесли 18 марта 1987 года, несмотря на многочисленные протесты граждан

2.

Два окна...
Дверь балконную рвут
Чьи-то потные злые ладони.
-Сам убил себя! – истово врут:
Те, «друзья»...

-Не ушёл от погони

Этот выскочка...- Вот, побелел,
Прикусил язычок, забулдыга!
Рукоять про меж глаз, всех-то дел,
Ишь ручонками шустро задвигал!

Дверь не скрипнула.
Тень на порог...
Шум затих навсегда и навеки.
Бог так вздрогнул,
Так зверски продрог:
Что ж вы делаете, человеки?!

-Ну, махнули? Хватай с двух сторон!
-Да куда! Фальшь-балкон! Не пробиться!
-Ладно, хлопцы, тащи гада, вон.

-Глянь, живой!
-Бей! – скорёжились лица.

Два окна. Брезжит, брызжет рассвет
Русской кровью – ковёр заливает!
Он один,
Вот-вот, вырвется!
Нет...
Бьют – в глаза!
Кровью боль «запивает».

Взгляд слабеет, губами почти:
-Ка-ак ты мо..?
-Да заткни ему глотку!
… …. …. …. …. …. …. ….
-Режь пиджак, может там что?
-Учти,
И заткнись, ты, слизняк! На-ка, водку,

Отхлебни, ненавижу мокриц !
Отомстил?! – Сам же грезил об этом!
-Вы ж божились, не до смерти..
-Цыц! Хочешь также «зависнуть» поэтом?!

-Да..куда ты!.. души мразь ремнём,
Должен сдохнуть, живучий, а ну-ка...
-Всё. Пускай. Обнаружь его днём,
Будет, впредь, всём паскудам – наука!


3

Тьма кромешная.
Будто повыколот свет!
Чёрным небом зияют глазницы
Англетера.
О, сколько же лет
Без него, по-над ним клён клонится.

-А зачем он открыл?!
-Эрлих – стукнул, мол, «свой»!
Оттолкнув, ворвались эти двое...

Ох, посредственность злая! Смертельно живой –
Спит талант.
Всех вас вьюга провоет!

Знай, бездарность, что ты! – виновата во всём,
Ты «забыла портфель» в «Англетере»!
Эй, безликость, окстись!
Всё несём и несём – на руках! – дело рук твоих..
Звери! –

Расхлебенили пасти гнилые – оскал
у «добра» – широченный! – промерьте!
«Англетер»! Ты постыдную славу снискал,
В два окна – преисполненных смерти.


Часть III

Несмотря ни на что.

1.
Софья Толстая-Есенина

Письмо друга


Вы были для него – женой,
Но больше матерью и няней,
Платком, «пружиной прижимной»,
Рессорой! – На «рессорах» – сани?!

Саням рессоры не нужны,
Саням – подпрыгнуть на ухабах!
Вы были для «саней» нежны,
Снежны – Вы не были..
Есть в «бабах»

Такая.. удаль! – чёрте как..
Ему не встретилась такая!
Вы были для него – чужак,
«Чиж» с опереньем попугая!

Он хмуро выдумал себе –
Всю нелюбовь, всю «низость» Вашу.
Ох, низок потолок в избе!
Ох, в кровь судьбу свою расквашу!

Вы были – ангел воплоти!
А он, влачил крыла с натугой.
Ему бы стороной пройти
И вам не быть такой упругой.

Он слишком поздно встретил Вас!
Вы были искренне земною.
Его Господь от жизни спас...
Стать не любимою женою

Есенина — дал радость Бог
Вам, счастье роковое кратко.
Он был прекрасен, резок, плох...
И кровь из глаз текла украдкой.


Предсмертное письмо
18 декабря 1925

Ох, родные мои, если б знали вы,
Как же страшно мне, как тяжело!
Фиолеты чернил – в листик палевый,
Мокрой вьюгой души нанесло.

Мама! Мама, родная, любимая,
Ты прости, ты пойми – не могу,
Умираю – от счастья! С любимым я
Побывала на том берегу –

Там, где только душа! – где смыкаются,
Будто ивы над тихой водой,
Ветви чувств золотых.. Но смеркаются,
Гаснут зори... Мне быть молодой

Уготовано, видно, не спрашивай! –
Не доискивайся отчего,
Лишь запомни листву клёна нашего,
Лишь узнай — я любила его!

Я любила: « На крест, так на крест, а ну,
Не пугай, я люблю навсегда!».
Он оставил. Оставил навек одну.
Острым «нет» вскрыл заветное «да»!

И, прощаясь, молю: Не вини его!
Никогда не вини и ни в чём!
Гуд берёз от Харбина до Киева,
Слышишь, мамочка, мне лучом

Его солнца, такого пригожего,
Довелось мчаться! – Этим горжусь!
Не окликнула в вечность прохожего,
Уходящая в прошлое Русь!


2.
Мой Есенин

Мариенгофы, Эрлихи, Устиновы,
Львы, Жоржи, Вольфы, Леопольды, Яковы!
Отпетые мерзавцы и скотины вы,
«Товарищи», дружившие с ним, якобы!

Вошли в Историю – стихами? – сплетнями!
Есенин вас вволок в известность дикую.
Будил рассвет стихом ночами летними,
Пока вы в кабаках "чаи с брусникою"...

Кручёные, Приблудные и Гарины –
«Мемуаристы» кровоистекания!
Творили месть, смокнув на лбах испарины,
Бессмертную! – Всегда не с вами я!

Минует Бог — бездарных, небо заперто,
Чурается, не узнанным останется.
Как истово, как честно в жизни запил-то,
Как ходуном ходила ночь от танца!


***

Давай допоём твою песню!
Давай её вместе споём.
Помянем в ней – Красную Пресню
И как помирали вдвоём

На пыльной военной дороге,
Как смерть разделили с утра –
По-братски! Как в грудь на пороге
Уткнулись нам – мать и сестра.

Давай допоём – о хорошем,
О дружбе, о тихой заре;
О том, как снежком запорошен,
Ждёт клён твой тебя во дворе.

А если умолкнут нас – верю,
Другие подхватят куплет!
Вот так, кровь из горла, потерю –
Поют, за поэтом поэт.


P.S.

1.

«На место происшествия был вызван не судебный фотограф, а портретист Напельбаум. На месте происшествия был художник Сварог, который сделал моментальный рисунок тела поэта на полу гостиничного номера. На рисунке отчетливо видно, что Есенин подвергался насилию, его одежда в беспорядке висела на частях тела. Перед фотографированием одежду привели в порядок..»

2.

В 1927 году художник Сварог рассказал свои впечатления о происшедшем в номере гостиницы:

«Мне кажется, этот Эрлих что-то ему подсыпал на ночь, ну... может быть, и не яд, но сильное снотворное. Не зря же он «забыл» свой портфель в номере Есенина. И домой он «спать» не ходил — с запиской Есенина в кармане. Он крутился не зря все время неподалеку, наверное, вся их компания сидела и выжидала свой час в соседних номерах. Обстановка была нервозная, в Москве шел съезд, в «Англетере» всю ночь ходили люди в кожанках. Есенина спешили убрать, поэтому все было так неуклюже, и осталось много следов. Перепуганный дворник, который нес дрова и не вошел в номер, услышал, что происходит, кинулся звонить коменданту Назарову... А где теперь этот дворник?
— Сначала была «удавка» — правой рукой Есенин пытался ослабить ее, так рука и закоченела в судороге. Голова была на подлокотнике дивана, когда Есенина ударили выше переносицы рукояткой нагана. Потом его закатали в ковер и хотели спустить с балкона, за углом ждала машина. Легче было похитить. Но балконная дверь не открывалась достаточно широко, оставили труп у балкона, на холоде. Пили, курили, вся эта грязь осталась... Почему я думаю, что закатали в ковер? Когда рисовал, заметил множество мельчайших соринок на брюках и несколько в волосах... пытались выпрямить руку и полоснули бритвой «Жиллет» по сухожилию правой руки, эти порезы были видны... Сняли пиджак, помятый и порезанный, сунули ценные вещи в карманы и все потом унесли... Очень спешили... «Вешали» второпях, уже глубокой ночью, и это была непросто на вертикальном стойке. Когда разбежались, остался Эрлих, чтобы что-то проверить и подготовить для версии о самоубийстве... Он же и положил на стол, на видное место, это стихотворение: «До свиданья, друг мой, до свиданья»... Очень странное стихотворение...»

3.
Павел Лукницкий, очевидец есенинской трагедии, товарищ, близкий к «органам», писал:
«Лицо его при вскрытии исправили, как могли, но всё же на лбу было большое красное пятно, в верхнем углу правого глаза – желвак, на переносице – ссадина, и левый глаз – плоский: он вытек»

4.
Ночь с 28 на 29 декабря 1925 года ленинградский стишочник Вася Князев провёл в морге Обуховской больницы. Есенина он органически терпеть не мог, иронически называл его боговидцем, выразителем идеологии «кресткульта», не успевшим «сделаться пахарем». Понятно, что в мертвецкую Обуховской больницы его позвало не сочувствие – приказ не допустить «посторонних» к лицезрению изуродованного, запытанного палачами тела. Современники вспоминали о нём как о человеке, готовом выполнить любое грязное поручение. Он сторожил опасный «объект». Князев патологически завидовал славе Есенина, божьему дару поэта, а ещё больше – его гонорарам. На его смерть откликнулся тирадой, в которой сквозит не горечь утраты, а затаённая личная обида:
«Мы дарованье чтим. – //Истинных так много..//Только нельзя ль живым //Впору давать помогу?».

5.
Есенина вынимал из петли медик «Скорой помощи» К.М.Дубровский. Жена его, спустя годы, писала в письме: «Вы совершенно правы в том, что Есенину «помогли» покончить с собой. Судя по рассказам мужа, в номере С.Есенина были следы борьбы и явного обыска. На теле были следы не только насилия, но и ссадины, следы побоев..»

6.
Нет ни одной фотографии Есенина, висящего на трубе.

7.
Запись беседы с петербургским писателем Виктором Кузнецовым, автором книги «Тайна гибели Сергея Есенина» (отрывок):

«Вы знаете, милиция в этом деле вообще не участвовала. А занималось расследованием некая странная организация, которая называлась "Активное секретное отделение уголовного розыска". Ею руководил Петр Громов. В начале девяностых годов я встречался с одним из ее членов - милиционером Георгием Евсеевым 1901 года рождения. Он мне рассказал совсем невероятную вещь, которая потом подтвердилась воспоминаниями Леонтьева. Мол, Есенин был привязан к трубе... от батареи. Причем старый милиционер божился, что именно так и было. Из записей Леонтьева: "Они пытались повесить Есенина на собственном ремне. Но у Есенина талия была узкая, и им не удалось привязать его к трубе парового отопления, поскольку ремень был коротковат. Они приткнули его к батарее, чтобы потом представить след от удара рукоятки револьвера как ожог". И затем все бумаги, которые будут фигурировать в ходе следствия, сфальсифицировали. Я досконально их проверил и доказал, что, например, акт судмедэкспертизы фальшивый. Каким образом это произошло? Я поднял подлинные дела врача, подпись которого стояла на акте, и увидел, что он совершенно по-иному описывал случаи самоубийства и в частности тех, кто повесился. .»


8.

Вдавленная борозда на лбу поэта, косо восходящая справа налево, зафиксированная на рисунках и всех фото, а также в акте, по официальной версии – совпадает с расположением труб отопления, если считать, что трубы (как на большинстве снимков) находились в правом углу номера. Но вот, сначала казус с пуговицами на пальто Есенина, пришитыми (если верить официальному фото) – на «женскую» сторону! – однако, на других, ранних фотографиях, где Есенин запечатлён, в этом же пальто, с пуговицами всё в порядке, они пришиты, как полагается, на «мужскую» сторону. Этот казус, да ещё то, что нашёлся-таки настоящий снимок номера ( не «перевёртыш») на котором всё так, как и было, всё так, как засвидетельствала дочь сестры Есенина (трубы отопления – слева! – а не справа от входной двери): они с мамой были в 5-м номере гостиницы в 1960 году. Но если трубы, на которых, якобы, сам «повесился» Сергей Есенин – слева от входа, то вдавленная косая борозда на лбу, должна выглядеть совсем по-другому – а именно: слева направо! Левый угол труб и самоповешение – совершенно несовместимы! Точнее говоря, это возможно только в одном, совершенно нереальном случае: если поэт, перед самым повешением, приладив верёвку (на вертикальной!!) трубе, смог просунуть голову в 2-х сантиметровый промежуток между стеной и трубами.

9.

«Не выяснено, чем у Есенина была разрезана правая рука. Журналисты предположили, что Есенин сначала вскрыл вены, но у него не хватило мужества умереть от кровопотери, и он повесился. По логике сначала были вскрыты вены, а потом он повесился. Наоборот не могло быть. Разрезав вену и подождав некоторое время, Есенин должен был искать веревку. Потом с ней залезать высоко и привязывать к трубе над головой. Привязать веревку к трубе одной левой рукой он бы не смог. Ему обязательно пришлось бы поднимать и правую разрезанную руку. Следовательно, кровь из разрезанной вены должна заливать ему голову, лицо, плечи, руки, трубу, веревку, стену. В номере должны быть лужи крови. Однако о большом количестве крови никто не написал, не видно ее и на фотографиях.»

10.

Насколько «прощальным» было стихотворение Есенина? Почему такие сильные (многодневные, как определили специалисты) складки на листочке, который забывчивый «друг» Вольф Эрлих предъявил следователю на следующий же день после казни Есенина.

«До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, чти и меня в груди.»

Именно «чти», а не «ты»; именно «и», а не «у» - так в оригинале..

11.

«В своей книге «Право на песнь» Эрлих написал загадочные слова: «Я хочу, чтобы он простил мне то, что я продолжаю подавать руку при встречах по крайней мере двоим из его друзей-поэтов. Это значит, что во мне недостаточно чувства его и своей чести. И наконец, пусть он простит мне наибольшую мою вину перед ним, ту, которую он знал, а я — знаю».
Почему просил прощения Вольф Эрлих у Есенина — теперь становится ясным. Возможно, его подлинная роль в расправе над поэтом прояснится, когда откроются архивы бывшего НКВД». Существует фотография на которой вполне узнаваем Эрлих в форме капитана НКВД.

12.

Из статьи поэта Бориса Лавренёва «Казнённый дегенератами» 30 декабря 1925 года:

«Мерзость запустения казённой ночлежки, отделанной «под Европу», немытые окна, тараканий угол, и в нём на трубах парового отопления вытянувшееся тело – таков конец последнего лирика России – Серёжи Есенина..
Трудно говорить перед лицом этой смерти, бесполезно сожалеть. Но не мешает вспомнить о том, что довело Есенина до такого конца, вернее о тех, кто набросил верёвочную петлю на его шею..
Растущую славу Есенина прочно захватили ошмётки уничтоженной жизни, которым нужно было какое-нибудь большое и чистое имя, прикрываясь которым можно было удержаться лишний год на поверхности, лишний раз поцарствовать на литературной сцене ценой скандала, грязи, похабства, ценой даже чужой жизни.
Есенин был захвачен в прочную мёртвую петлю..
С их лёгкой руки за ними потянулись десятки мелких хищников, и трудно даже установить, какое число литературных сутенёров жило и пьянствовало за счёт имени и кармана Есенина. Таская несчастного по всем кабакам, волоча в грязи его имя и казня его самыми гнусными моральными пытками..
Усилия врачей и немногих искренне любящих поэта людей разбивались о сплочённость организованной сволочи, дегенератского сброда, продолжавшего многолетнюю казнь поэта..

..мой нравственный долг предписывает мне сказать раз в жизни обнажённую правду, и назвать палачей и убийц – палачами и убийцами, чёрная кровь которых не смоет кровяного пятна на рубашке замученного поэта».