Вадим Шарыгин

Есенин. Последний год жизни

«В этих строчках — песня. В этих строчках — слово..»

Сергей Есенин

«Всё дал — кто песню дал»

Марина Цветаева 

Здравствуйте,
сочувствующие большой поэзии и проходимцы (проходящие мимо)!


Стихотворения этого Цикла посвящены последнему году жизни Сергея Есенина. Несколько штрихов к умиранию поэта. Моя робкая попытка постичь и хотя бы как-то назвать, обозначить главную причину, повлекшую усугубление пьянства, упадка сил нравственных и физических, погружение поэта в беспросветную тоску, скуку, отчаяние.

Сама причастность к большой поэзии и осознание ненужности её, её высот или глубин, её ценностей — вот главная причина истощения, опустошения! Какой ценою достаются великие стихи, великие строчки — знают: Бог, поэты-таланты и ценители, знатоки поэзии. Остальным — невдомёк и недосуг. Большинство людей с посредственным, с ограниченным восприятием, большинство людей с арсеналом примитивных стишков и представлений о поэзии, а также большинство прозаических поэтов или поэтов «средней руки» - просто не в состоянии даже приблизиться к постижению того полыхающего огня слёз, того напряжения, в котором живёт и творит искусство талантливый поэт или поэт от бога или поэт первой величины.

У Есенина уходила из-под ног — не просто страна и весь прежний уклад жизни — уходили, растворялись в небытии — мечты и надежды: на всеобщее братство, на любовное духовное слияние с Родиной, на возможность незапятнанной, самоотверженной жизни, на торжество справедливости в мире людей.

Поэт пророчески знал, что все «поэтические люди» проиграют жизнь и землю — людям «умным сердцем», людям "поверхностным" и «академическим» - всем посредственным в слезах и стальным в восприятиях.

Вечная память погибшим и погибающим от рук обывателей (со стишками и без) поэтам — пилотам неба, нездешним жителям земли!

Светлая память поэту Сергею Есенину, который, как никто другой, обострённо и трагически почувствовал гибель всего самого трогательного, самого поэтического и беззащитного - посреди всего кондового, доброго и поверхностного в чувствах; который смертью своей предсказал, всем своим сознательным волоком навстречу смерти — полную и безоговорочную победу «умных сердцем» людей над людьми «плачущими духом»!

Эти стихотворения — факт, подтверждающий: гибель поэзии — торжественна, благородна, с улыбкой на сердце и солнцем в груди! Неподвластна «победителям». Земля людям, поэзия небу. Земля — людям. Поэзия — звёздам.


С любовью к поэзии,
В.Ш.


1.
«Лампочка в прихожей»

Возгласы траурной меди,
Всплески мелодий,
На красном —

Ропот признаний; комедий
Хохот до слёз...
Жизнь, в напрасном

Жгучего цвета наряде,
Протрепетала цыганкой,
Песней умолкла, но ради

Жизни — мерцает цигаркой
Пустошь предтечи рассвета.
Утро далёко, похоже

Тёмная эра раздета
Лампочкой в тусклой прихожей.


2.
По свидетельству участника литературного кружка при газете «Бакинский рабочий» Ф.Непряхина, в один из вечеров, во время посещения нефтяных промыслов Биби-Эйбата, поэт неожиданно подбежал к открытому резервуару, наполненному нефтью, и, чуть помедлив на самом краю, бросился вниз. Испуганные спутники бросились ему на помощь, вытащили. Помогли в море смыть нефть. В результате этого случая поэт оказался в бакинской больнице с сильнейшей простудой.

«Крещение нефтью»

Был вечер.
С каким-то замедленным светом,
Нетронутый ветром,
Мерцая, дрожа —
Огнями, ресницами,
Веря приметам,
Баку светлым обликом
Тьму раздражал.

Мы спорили громко,
Над кем-то шутили,
И в небо молчали
Глаза в темноте.

О, жизнь,
Ты взметнулась
Лишь облачком пыли
И глухо пропала,
Как звук в немоте.

Есенин шёл строгий,
Задумчивый, шатко,
Взирал на железные
Блики огней;
Похоже на то
Как ступает лошадка,
С трудом волоча
Сгустки тяжких теней.

Смотрели: на промысел —
Нефти. И Бога;
Как в чёрной лагуне
Тонула луна.

Свет солнца —
Прочитан. Пора эпилога...
Лишь нефть расползалась
По небу сполна.

Вдруг, бросился к краю
Огромного жерла,
Качнулся и прыгнул,
Мгновенье продлив.

Ни вскрика,
Ни стона.
Нефть, выкрасив жертву
В цвет масляных спелых
Овальных олив,

Стекала с него...
Мы спасли,
Мы оттёрли —
Чумазое тело в каспийской волне...

И лёгкие долго хрипели,
И в горле
Слова застревали.
И дрожь по спине.

Крещение нефтью
Иль смертью то было?
Попробовал омут,
Из бездны хлебнул?

Шла жизнь,
Вороная седая кобыла,
И ветер был схож
С зазыванием мулл...


3.
В 1927 году художник Сварог рассказал свои впечатления о происшедшем в номере гостиницы: «Мне кажется, этот Эрлих что-то ему подсыпал на ночь, ну... может быть, и не яд, но сильное снотворное. Не зря же он «забыл» свой портфель в номере Есенина. И домой он «спать» не ходил — с запиской Есенина в кармане. Он крутился не зря все время неподалеку, наверное, вся их компания сидела и выжидала свой час в соседних номерах. Обстановка была нервозная, в Москве шел съезд, в «Англетере» всю ночь ходили люди в кожанках. Есенина спешили убрать, поэтому все было так неуклюже, и осталось много следов. Перепуганный дворник, который нес дрова и не вошел в номер, услышал, что происходит, кинулся звонить коменданту Назарову... А где теперь этот дворник?»

«Пустошь»

Был запах пустоты — как щи прокисли.
До слёз разговорился я с пустыми
Скорлупками разбитых фонарей...

Давай, мой снежный век, вдвоём, скорей,
Сжуём тоску верблюдами в пустыне!
Виском к щеке окна прижмутся мысли.

Вздымая скрипки строк, почти сводя
Гул ветра на весомое пиано,
Распространяю вьюги голос пьяный,
Взвеваю волком пыль из-под дождя!

Накрапывать глазам моим всегда,
До самого последнего рассвета...
Седые куполами города
Вдыхают снег декабрьского поэта.

И бродит «Реквием» по коридору,
По ворсу запылённому ступая,
Стихает перед дверью, за которой
Задохлась боль тягучая, тупая.

Полётным снегом ночь засыплет стоны,
Взыскует небо пятый справа номер,
И правда выспится
Под смертным слоем грима...

С акцентом медленным, ну, как эстонец,
Объявит смерть себя. В трамваях: «Помер..».
И пустошь тишины.
От Нерюнгри до Крыма.

4.
«У меня ничего не осталось. Мне страшно. Нет ни друзей, ни близких. Я никого и ничего не люблю. Остались одни лишь стихи. Я всё отдал им, понимаешь, всё.»
(Из письма Есенина Воронскому в 1925 году)
«Счастье поэта»

Ветер бродит, как неприкаянный.
Полночь хлещет заборы снегом.
Будто Авель убитый Каином,
Свет валяется в доме неком...

Окаянная пустошь ломится
В окна, двери души измученной.
Чёрный топот разносит конница!
Кровью взмокло и как уключина,

Расскрипелось перо, и выдало,
С поволокой, в руке слабеющей,
«До свиданья...». Нет больше идола,
Чем поэзия! Счастье? Где ещё

Столько смрада от мяса жжёного,
И глаза кипятком ошпарены!
Стали: матерью, жизнью, жёнами —
Строки. Сблёвом разит испарина!

И жуют. И рыгают, слушая,
И молчат, притворяясь подлыми!
На глазах тает песня лучшая...
А стишки восхваляют кодлами!

И друзья на врагов похожие,
И враги — пишут строчки складные.
Никого. Все вокруг — прохожие.
Жизнь бежит, будто чёрт от ладана,

От бредущего, в доску трезвого,
Оглянулся... Мол, что ж я делаю!
Вот, садитесь удобней, кресла вам,
Слушать вьюгу снегами белую...

Чёрный ветер в груди уместится
Непроглядная снегом стелется...
Ночью чудной в гостях у месяца
Пьёт серебряный чай метелица.

Золотые мои, хорошие,
Будет день, будет утро яркое!
Отхрустит под ногами крошево
И округа, вороной каркая,

Улыбнётся весне-красавице,
И капелью всплакнёт околица!
Тёплым отсветом день прославится,
Тонким образом жизнь окончится...

Если б сердце вам.. Если знать бы вам...
Да лежат цветы, уж который год!
Всё — отдал стихам. Всё отдал — словам.
И как прежде всё. И опять народ.

5.
«Вид у Есенина был совсем не московский: по дороге в Баку у него украли верхнее платье, и он ходил в обтрёпанном, с чужих плеч пальтишке. Ботинки были неуклюжие, длинные, нечищеные, может быть тоже с чужих ног...Есенин стоял, рассеянно улыбался и мял в руках шляпу. Пальтишко распахнулось и неуклюже свисало, веки были воспалены. Он простудился, кашлял, говорил надсадным шёпотом и запахивал то и дело шею чёрным шарфом. Вся фигура его казалась обречённой и совсем ненужной здесь. Впервые я остро почувствовал, что жить ему недолго и что он догорает»
(А.Воронский «Памяти Есенина»)

«Опоздала любовь»

Кроме слёз сухих. И себя.
Винить больше некого.
В кровь разбили поэту — сон!

И летел, кувыркался
Бюст работы Каненкова.
Грянул набат.
Прогремел стон...

Вдребезги — сердце мечты,
Как с парным молоком крынка!

Быль и пыль.
Пошлость.
Пот лбов.

Опустела Рязанщина, Петроград
И Стромынка.
Родина видна, но —
Сквозь слой льдов!

Навсегда они, понимаете, —
Умные сердцем!
Чёрный человек
Правит бал.

Всё напрасно,
Напрасно разбужен ветрами Герцен!
Колокол оглохшим упал.

Догадка поэта об этом,
Чутьё подсказало:
Мир изменился насмерть, так,

Что только калека
Без ног, вдоль седого вокзала,
Да настежь забытый чердак —

Бормочут и жалобно помнят
Жизнь света былую,
Мутные слёзы вдов!

И всё. Тьма стальная вокруг,
Ветер, напропалую,
Гасит свет внутри городов.

Жажда зенки залить
Сизой водкой — Да, нестерпима!
Вам к нему с обвиненьем лезть?

Проводите поэта,
Как в мае облачко дыма.
Опоздала любовь! Лишь лесть...

6.
«Накануне отъезда в Баку, в марте 1925 года, совершенно трезвый, он долго плакал»
(Из книги-воспоминаний В.Наседкина)

«Биографии смерти»

Биографии, творчества изданы,
Обмусолены — кости и дни,
Лишь о том, как в рассвет вышли из дому,
Как в расцвет прозябали одни —

Нет ни слова, вокруг всё да около,
Не подвластна перу — суть и стать!
Пахло снегом последним и дрогнула
Тихим ветром весны благодать.

Биографии жизней пудовые —
Гири чёрные, всхлипы вериг.
Растоптали серёжки пуховые,
И Серёжу, за то что велик!

Кто забыт, кто повешен, кто яркими
В гроб словами, цветами сорил.
Телеграммой, конвертами с марками
Мчалась смерть, от Москвы до Курил,

От Воронежа и до Елабуги,
Снегом выпала, выспалась сном.
Можно дождь ожидать после радуги,
Можно кровь спутать с красным вином,

Но нельзя измерять общей мерою
Кровь стихов, капли павшие ниц!
Исчезает, возносится в серую
Пелену — нить задумчивых птиц...

Биографии смерти напичканы
Кучкой фактов, сведённых в кулак.
Жизнь поэтов открыли отмычками,
Ну, а гибель — никто и никак.


7.
«Милый мой, я душой устал, понимаешь, душой... У меня в душе пусто»
(Реплика Есенина Кириллову в 1925 году)

«А стихи остались»

А стихи остались.
Словно стая
Размахнула крылья вдоль зари.

И полоска вечера густая
Нежно тает,
Что ни говори.

И поёт,
И кружится,
И длится,

Ярко увядает тонкий свет.
Голосов белёсых вереница.
Не смолкает крыльями поэт!

С каждым мигом взмахи всё далече,
Всё прощальней оклик,
Всё темней...

Ранит в кровь осокою, да лечит
Душу — мягкой ветошью теней —

Вечер нескончаемо высокий,
Краткий век и долгий миг зари.
Алый след вкруг шеи? — От осоки!
Если спросят, так и говори...