Владимир Чибриков

Пастернак и Вознесенский

Мне было четырнадцать. Я - школьник.
Взял и стихи отослал ему.
Я был уверен, что он позвОнит
И он позвонИл. Пригласил. Я иду.

Вошел в серый дом в Лаврушенском.
Хлопнул лифтом. Открылась дверь.
Стрижка седая.Печально-русский,
Мудрый, спокойный еврей.

Колени дрожат, я весь растерян.
И вспомнилось: Блок, Петроград,
Совсем молодой и распахнут Есенин,
Из имущества только талант.

Читает застенчиво, нежно и искренне:
Перед ним настоящий живой Поэт!..
И вот предо мною Борис Леонидович.
Я - школьник. Мне четырнадцать лет.

Потом он звал меня часто, часто.
Ставил стулья, открывал окно,
Приходили друзья (человек двадцать)
И волшебство начиналось его.

Мне слышалась вьюга, свеча на столе
И тысячеглазье в бинокле.
Потом наклонился Поэт ко мне:
- Почитайте свои. Для той вон гостьи.

Наверно ему было плохо тогда.
Со мной уходил он в детство.
Как прояснялись его глаза-
Поэтическое королевство.

Я был школьник. Мне четырнадцать лет.
И он о себе говорил то же.
Годы прошли. Вижу стоит у окна Поэт
С белоснежной сиренью схожий.

Шейный платок

Есть нечто в поэзии нашей,
Что можно увидеть меж строк.
Если Рубцов был Шарфик,
Вознесенский – Шейный платок.

Вот он в цветном, не бывалом,
Поэзии русской ковбой,
Гремит над притихшем залом
Обжигая своей строкой.

"Мать - перемать налево,
Слышите, сволочи, там!"
Звенящей струною нерва
Поэт обращается к вам!

К вам, поколения новых
Пирсинговых девах,
Шейный платок ковбоя,
Как парус, плывёт в стихах.

Подобный старцу Матфею,
Гулко идя по Москве
Чёрное море на шею
Повязывает он себе.

С дороги, смерть –потаскуха!
Отчаливай! Жги корабли!
Остался прорабом Духа
Вознесённый Поэт в небеси.

Хулиганистый, как Есенин,
С жалом змеи – пророк, -
Надевает он всей планете
Свой шейный цветной платок.